И вдруг громко и внятно, на всю палату, он спрашивает:
— Который у нас год?
— Бредит, — шепчет кто-то вблизи, но другой голос тотчас отвечает:
— Сорок третий. Ты что, брат, года перепутал?
Забельский не отвечает. Серые тени на потолке укладываются в цифры. Тысяча девятьсот сорок третий. А то был тридцать девятый год. Куда же девалось время между тридцать девятым и сорок третьим?
Тридцать девятый — отчетливый и ясный. Значит, четыре года… Внезапная радость охватывает Забельского… Четыре года отделяют его от того времени! И неправда, что они совсем выпали. Они есть. Странно только, что более отдаленное время он помнит отчетливей. Опять жизнь раздвоилась на явь и сон. Тридцать девятый — явь. Потом — сон. Вся жизнь раскололась на две части. Был Забельский, стал рядовой Новацкий. Имеет ли фамилия какое-нибудь значение? Ведь я остаюсь самим собой, как бы ни назывался? Оказывается, это не так. И даже не фамилия, что-то другое досаждало ему, как чужие, тесные сапоги. Не фамилия, но что же тогда? Имя! Ведь его всю жизнь звали Станислав, Стасек, Стась — и вдруг Юзеф.
Серые тени на потолке складываются в надписи — два имени, две фамилии. Что же теперь делать с этими двумя именами, двумя фамилиями, старой и новой? Кому сказать, что он поручик Забельский? И следует ли это говорить? Что правильнее — жить по-прежнему, как Юзеф Новацкий, или вдруг явиться поручиком Забельским?
…Тени на потолке собираются в гибкие, мягкие складки, в завитки темных локонов. Поручик Забельский идет с визитом к полковнику — точнее говоря, не к полковнику, а к полковничьей дочери. Сам полковник и его жена, тучная дама, полная чувства собственного достоинства, — лишь неизбежное приложение, без которого нельзя обойтись. Жарко. Раскаленный асфальт на улице Новый Свет поддается под ногами… Но что за вздор? Ведь семья полковника на взморье, и он идет вовсе не с визитом. Он идет на призывной пункт. Мобилизация!
Дребезжат по выбитой дороге полковые орудия. Куда идти? Никто не знает. Штаб полка неизвестно где. Жара. И небо, как назло, без единого облачка. Дороги в клубах белой пыли, тучами поднимающейся из-под ног, врывающейся в рот. Ни облачка. И немецкие самолеты не уходят с неба. Ни часа передышки…
— Уходите отсюда, от нашего дома! — кричит солдатам женщина в завязанном под подбородком платке. — Они сейчас же прилетят за вами…