«Нет, это потому, что я должен умереть. Я ранен в голову и умираю», — понял он.
— Холодно!
— Холодно? Сейчас, сейчас, голубчик, — наклоняется к нему женское лицо.
Руки осторожно подтыкают с боков одеяло. Ногам становится горячо — к ним, наверно, положили пузырь с горячей водой.
— Я умираю?
И сразу отвечает милый, теплый голос:
— Что вы, что вы! Будете жить, надо жить, надо еще Варшаву увидеть… Вы только слабенький, но это пройдет!
«Это пройдет», — повторяет про себя поручик Забельский. Что пройдет? Нет, его не обманут, он знает, что означают эти ширмы, он их видел в том, другом госпитале. Варшава… Что она знает о Варшаве? Бомбы разнесли в куски улицу Новый Свет… Нет, видно, так уж оно и будет, придется умереть. Рана, должно быть, тяжелая, — операцию он перенес, а теперь умрет.
Ширма отодвигается. У койки вдруг становится тесно. Мужчина в очках, в смешной белой шапочке. Будто повар. За ним другой. И сестра, которая говорила: «это пройдет». И еще кто-то.
— Ну, как живем? — спрашивает высокий мужчина, и сестра показывает ему бумажку с какими-то записями, что-то шепчет, а тот утвердительно кивает головой.