Тяжело стало на душе Дубинина.
Он дошел до улицы Энгельса, сплошь забитой автомашинами, орудиями, колоннами войск. Вспотевшие, окутанные пылью бойцы шли тихо, без слов, без песен. Они направлялись в порт, к рыбацким причалам, к переправам.
Володя остановился.
— Неужели они отступают? — со страхом подумал он.
Было известно, что наши части ведут бои с противником недалеко от Керчи, у Акмонайского перешейка и что под напором фашистских орд они вынуждены отходить. Володя втайне не верил этому. Но, видя своими глазами тяжелую картину отступления, он всем сердцем понял великую опасность, которая нависла над страной, над Крымом, над родным городом.
Володя постоял несколько минут, провожая внимательным взглядом отходящие колонны и, приняв какое-то решение, быстро повернул обратно. Ни воздушная тревога, ни свист вражеских бомб не остановили его. Искусно скрываясь в переулках, обходя посты МПВО, он добрался домой.
Евдокия Тимофеевна встретила сына у дверей.
— Куда ты исчез с утра? — спросила она его. — Мы эвакуируемся, нельзя же оставаться у немцев. Нужно собираться, сегодня вечером уходит пароход в Темрюк.
— Никуда я не уеду! — резко ответил Володя. — Никуда я не уйду и не уеду. Останусь здесь. Мама, поедем к дяде в Карантин…
Евдокия Тимофеевна хорошо знала своего сына. По его взгляду и выражению лица, по решительности, с какой были сказаны эти слова, она поняла, что все кончено, все решено, и ни она, ни кто-либо другой не в силах будет переубедить этого мальчика.