Становящийся синтез времени дан в звуках самого слова "время", который впервые появляется в этой главе, в рифмованной лейт-фразе; об этом в "Глоссолалии": звук ВР -- разрыв хаоса разумом, рождение сына, актуализирующего отца, и звук МЯ -- оправдание матери. В разбираемой фразе есть еще расплавленность Ж, которое показывает здесь как бы температуру кипения; есть и намек на воздушное Н. Становление смысла здесь предчувствуется, но ударение еще на расплавленности, и не случаен образ отчаянного испуганного бездорожного бега зайца, и ветром пронизана вся эта глава.
"В хлопнувших, лопнувших громко железных листах закаталась погромная крыша под ветром -- над нами, и хриплою психою ветер поднялся в трубе". Здесь опять каламбур с проекцией в углубленность образа: психа -- собака (воющая здесь) и психея -- душа, безначальная, темная стихия в данном случае. Это среднее между каламбуром и образом, здесь больше внутренней спаянности, чем в каламбуре. Здесь впервые появляется Малиновская. "В хмурый октябрь перебили нам кресла в оливковый цвет; да, и в хмурый октябрь появилась у нас Малиновская, -- зеленоносая, зеленолобая, серый одер в черно-серой косыночке". Она появилась во время распада, она -- сплетница: "Так и все -- у нее прибавлялось ко всякому слову, такое уж свойство заметил я в ней; появляться туда, где свершался процесс разобщения чего бы то ни было, все сообщения ее приводили всегда к разобщению", узнаем мы от автора. Это "так и все" очень характерно, оно незаконное обобщение, накладывание отвлеченной формы на живой материал; сплетня всегда отвлеченна и формальна, в этом вся ее безнравственность и в этом же все ее удовольствие. Недаром Малиновская вся зеленая: "зеленый цвет -- цвет разобщения". "В зеленой гостиной появилась она, в красной ее не помню", -- говорит автор. Зеленый цвет появился впервые в описании кабинетика папы: "вижу его в мягкой градации серо-зеленых, серых и шоколадных томов"; зеленый цвет часто встречается там, -- вернее -- зеленоватый. И видим мы потенциально разделяющую силу рассудка: в момент разобщенья появилась Малиновская, в момент разобщенья, идущего к синтезу; она же -- дурная тень разобщенья, абстракция рассудка; у нее два платья: дома она ходит в бледно-сером -- цвет психологии, дурной бесконечности, в гости она откровенно ходит в зеленом. Когда она уходит, "мама после рыдает, а провисень штор зеленеет у нас, разлагая свет дня; зеленеем и мы безутешно".
VI
В четвертой главе завивается новый узор: бабушка, тетечка, дядюшка. "Знаю бабусину бытопись!" -- первая фраза этой главы, она очень характерна. У бабушки нет разделения на годы, стройности лет; ее года ничем не отличаются друг от друга: у нее только быт, бесформенность быта, вместо летописи -- бытопись. Характерно построение неологизма: это, как увидим мы дальше, принцип большинства неологизмов "Эпопеи": -- привычная форма, конкретизируясь, становится самостоятельной эстетической единицей. Неологизмов разного рода очень много в "Эпопее", особенно много в этой главе. Вся глава инструментована на К и КР, особенно ясно это в описании дяди Васи, который является композиционным центром ее. Кстати -- необходимо сделать примечание о значении инструментовки. В области соответствия звука и смысла настоящая работа почти всецело ориентируется на "Глоссолалию" Андрея Белого, совершенно не разделяя его взгляда на значение звуко-смысла; в настоящей работе ни в коем случае соответствию звука и смысла не приписывается никакого познавательного значения, не приписывается даже общего эстетического значения. Данное соответствие звука и смысла рассматривается здесь только как композиционный элемент "Эпопеи". Принцип же звуко-смысла -- типичный принцип эстетической единицы, образа.
К и КР, на которых инструментована четвертая глава, -- звук удушья, звук попытки разрыва, попытки мнимой, неудачной, звук напряжения психологического, усилия только душевного, звук кашля. И действительно, мы видим, дядя Вася -- "клёкнущий и керкающий керкун", неудачник, -- он весь психологическое напряжение только, две половины жизни его тоже в разрыве и так застыли навеки, клекнут: "дяди Васина драная жизнь пополам", -- говорит автор; дядя Вася все повторяет слова папы: "полезная вещь ремесло". Мысль его не организуется; "свое" у него -- другая половина жизни: "я вам говорю, Василий Егорыч, -- говорит папа, -- вы, прямо бы, скажу вам, оставили бы это". "И открывается этим другая половина разорванной дядиной жизни", -- говорит нам автор. Другая половина дяди -- невнятица, пьянство. Первой половины собственно нет -- она психологическое бесплодное усилие, проявление дяди: "крик, керканье, брекатанье; он клёкнет".
Тетя Дотя сестра его и младшая сестра мамы -- недаром. Мама цветет самодушием, тетя Дотя -- в самодушии молча таит непросветности. В самодушии открывается пустодушие и пустоличие. На столе она ставит свой портрет, она "белеет, бледнеет и бледно сереет и серо замглеет, -- пеплит". В тете Доте безначальная стихия мамы выродилась в дурную бесконечность, в мнимость и серость разложения. Тень мамы она: -- "говорит исключительно тетя о маме, словами, принадлежащими маме и обращенными к маме, передавая скучающей маме пережитое мамою -- маме: а у тебя платье крем", и т. д.; "был поросенок у вас за столом" и т. д. Маму ждет оправданье, и она будет оправдана. Тетя Дотя же просто тень, отбрасываемая мамой. С Генриеттой Мартыновной она общей природы, связаны они и сюжетом, вместе говорят о маме. Бабушка, мать их, тоже инструментована на К: перкает словом:-- "морква-то!", жует всякоденщину, "никнет в марком кресле". Она фон этого керкающего, перкающего мира. Конечно, она -- мрак сплошной и дана все время в мраке: "выступит из мрака, выведет злое лицо из ничто и потом оно скроется", -- говорит нам автор; "безысходной злобой смотрит из мрака, вот бабушка", -- говорит он в другом месте. Этот мир, мир отбрасываемых в жизни теней, силящихся быть безуспешно.
Узор в этой главе разбивается на самые мелкие завитки, и ударения здесь именно на них, -- это словообразы, слова, замкнутые в самостоятельные эстетические единицы, неологизмы и слова старые, малоупотребительные, оживленные новым применением. Этот вопрос исследования в "Эпопее" эстетических единиц слов слишком сложен и обширен, требует самостоятельного исследования; только мимоходом его здесь можем коснуться. На нескольких самых характерных группах все же остановимся.
Группа первая: к ней относятся масса звукоподражательных слов, неологизмов: "бухнувшим дудом, бебанит бабоном, бабунит пумпяном" и т. д. Таких слов в "Эпопее" масса, взята здесь самая характерная фраза. Это типичные звукообразы. Сторона фонетическая и семантическая проникают друг в друга и дают третье, но эти слова эстетически недостаточно выразительны и не замкнуты каждое в себе, семантическая сторона в них слабо развита, выражается она простейшими ассоциациями, поэтому они еще образы -- не вполне; употребляются они большею частью группами для усиления впечатления. Может быть, они просто разновидность инструментовки; гораздо закругленней и органичней слова вроде: бабакать, клеклый, кракать, шевалдить и шептуширить, построенные по тому же принципу, достигшему в них большего развития.
Группа вторая: не неологизмы, но слова мало известные, мало употребительные, часто областные, странно звучащие в литературном языке. Эта группа примыкает по принципу к первой. Эти слова, как это видно из контекста, встречаются не в таком значении, как у Даля, а в новом, обусловленном ударением на фонетической стороне и переплетенностью фонетической стороны с семантической, дающим новое третье, -- замкнутую эстетическую единицу. Их очень много: "вирухать" (по Далю: говорить вздор), в контексте относится к снегу, падающему с крыши; "варакать" (по Далю: шалить) в контексте относится к диванной пружине; дуботолк, дуботолить (существительное растоплено в глагол, по Далю: болван, дурак) в контексте явное ударение на фонетической стороне должно давать впечатление тяжести, ударности (говорится о папе). Далевские слова: клёкнуть (вянуть), керкать (кашлять), долдонить (пустословить), бобыня (надменный человек) и т. д. в тексте приобретают, благодаря ударению на фонетической стороне, совсем новое, более сложное эстетическое значение.
Так завиваются завитки словообразов, выпавших из мира мысли и образовавших мир узора. Есть в "Эпопее" и вторая категория словообразов, построенная иначе, по другой линии, не фонетической, но принцип, в сущности, все тот же. Сюда относится субстантивирование, определение определяемого, путем соединения их в образе-мифе: нагбелошея, чернорук, черномордик -- два последних далее реализируются даже.