На реке, куда-куда ни кинешь взгляда, и впереди и сзади видны красненькие точки фонарей: плоты идут вниз по реке сплошной вереницей. Весенняя ночь так светла, что Андрейка без труда может разглядеть фигуры сплавщиков. Вот, на ближайшем плоту, у весла, Сенька. Так как путь прямой и ровный, то работать ему не приходится, он присел на плот и старается над чем-то, что держит в руке. «Вероятно, точит ложку», — думает Андрейка. Где-то впереди на плоту сплавщики поют песню, которая далеко разносится по воде. А на берегу начинает редеть лес, вот медленно проплыла мимо спящая деревушка: нигде нет огней; в одном из дворов громко прокричал петух; видна Андрейке стреноженная лошадка, которая пасется на низкой траве и, подняв голову, глядит на бесшумно плывущие плоты. Андрейка думает:
«Мамка, небось, тоже не спит; небось, скучает обо мне. Ну, ничего, — рассуждает он, — скоро домой приду, да еще и с гостинцами».
Но вот на одном берегу и лес кончился; видит Андрейка большую поляну, а на ней странные какие-то шалаши, покрытые шкурами. Большое оленье стадо пасется рядом. На опушке леса разложен костер, и вокруг него сидят, поджавши под себя ноги, люди, одетые в оленьи шкуры. Один из них встает и спускается к реке, чтобы зачерпнуть воды. Андрейка теперь может разглядеть его лицо. У человека широкие скулы, узкие глаза, черные волосы.
Сплавщики кричат ему:
— Здорово, товарищ-самоед!
Самоед смеется и кричит им тоже что-то, но слов не слышно, их относит ветром.
— Тятька, — спрашивает Андрейка, — они в этих шалашах и живут?
— Так и живут, а шалаши эти называются у них «чумы».
— А настоящий-то дом у них где?