Вечером в хижине, когда в ней зажигали костер, утомленным людям казалось, что они охотно остались бы здесь навсегда, греясь у его теплого пламени.
Прошло 115 дней со дня гибели «Жанетты». Все было истощено — провиант и силы. Из собак один только Тоби, исхудавший, как скелет, и давно некормленый, оставался при команде. Делонг с грустью глядел на скулящего пса. Судьба его была предрешена. Пищи всего оставалось на три дня, и рано или поздно придется выпустить заряд в его лохматую голову, чтобы поддержать угасающую жизнь людей его жестким мясом.
Яркое солнце освещало мертвую, снежную природу. Стоянка отряда в хижине длилась уже целых два дня. Капитан Делонг сознавал, что каждый миг промедления мог оказаться гибельным для него и товарищей, но вместе с тем дальнейший путь был почти невозможен. Эриксена и Ах-Сама, самых тяжелых больных, надо было нести на руках. А у кого из команды хватило бы на это сил? Надежда на то, что кому-нибудь из матросов посчастливится на охоте, оказалась тщетной: какой бы то ни было дичи не было и следа.
На третье утро Делонг вышел из хижины с озабоченным и мрачным выражением лица. Нидерманн шел вслед за ним.
— Я вас слушаю, капитан.
— Вы отдаете себе отчет в нашем положении? — спросил Делонг, не глядя на матроса.
— Да, капитан, просто ответил тот.
— Эриксен очень плох, я потерял всякую надежду на улучшение, мне кажется невозможным переносить больного дальше.
— Ах-Сам тоже не в себе, — сказал Нидерманн.
— Да, да, и Ax-Сам, да и не он один, а, однако, у нас нет ничего, решительно ничего, чем бы мы могли поддержать свои силы. Охота? Но вот уже много дней, как она оказывается тщетной. Вы, Нидерманн, здоровее других.