— Уж как насолил, как насолил — и не чаяли освобождения. Все стоном стонем, а оно, глядь, как вышло, не ждано, не гадано.
К Долгушину подошел солдат.
— Прикажете связать, ваше благородие?
— Оставь. Смотри, он ошалел от радости. Пригодится нам; если таких, как он, обиженных Пугачевым, много здесь в крепости, то мы живо справимся.
— Обиженных-то? — подхватил Евстигней, который никак не мог подавить охватившей его дрожи, — да кого он здесь не обидел? Разве только воров да разбойников оживленных!
— Слышали? — сказал Долгушин торжествуя.
— В избу вошли бы, ваше благородие, — продолжал Евстигней.
— Не до того, хочешь помогать, так живо: по веревкам наших поднять надо. Вылезай сюда.
Евстигней перепрыгнул подоконник и босой и лохматый стал рядом с офицером. Ночь была еще темна, но мрак постепенно серел и медленно рассеивался. Напряженными, ужасно расширенными глазами Евстигней глядел вниз под обрыв, где творилось страшное дело. И он видел, как медленно, с усилием, бесшумно и упорно карабкались по склонам фигуры нападающих. Он видел и не мог крикнуть, не мог предупредить.
— Подъем больно крут, — проговорил солдат, почесывая затылок, — до утра не влезут.