Дошли до такого места, где тропинка раздваивалась. Один путь лежал туда же, по направлению к незамеченной генералом ложбинке, другой вел к большой избе, от которой начиналась широкая улица, шедшая посреди села.
Евстигней опередил солдат шагов на пятнадцать, когда достигли поворота. Внезапно с ним произошло нечто неожиданное. Перед Долгушиным на один миг в бледном рассвете мелькнуло повернувшееся к нему лицо казака, необыкновенно бледное, страшное своей дикой решимостью. Затем Евстигней взмахнул руками, как птица перед полетом, и, издав какой-то нелепый крик, с необычайной быстротой кинулся вдоль улицы к крайней избе. Оторопевший офицер потерял несколько секунд.
— Братцы, — кричал Евстигней, — спасайся!
Загремели беспорядочные выстрелы ему вслед. Но было уже поздно. Он всем телом кинулся на дверь избы и, барабаня в нее кулаками, кричал:
— Вставай, Иван Лексеевич, енаралы пришли!
Долгушин со своими товарищами бросился было бежать, но появление разбуженных казаков в дверях изб произошло с быстротой вихря.
Началась дикая свалка. Кто-то зазвонил в колокол, кто-то бежал вдоль улицы, проскакали на неоседланных конях полураздетые люди, и в тот же миг со стороны крепостного вала раздались первые выстрелы и началась атака окружившего крепость правительственного отряда.
Но Евстигней сделал свое дело. Нападавший с тыла отряд, застигнутый врасплох отпором казаков, бросавших с обрыва камни, смутился и обратился в бегство.
Еще солнце не успело взойти из-за серых вод Яика, как атака была уже отбита.