— Милости! Милости!
Король с любопытством разглядывал этих лежащих перед ним людей, ни единым жестом не приглашая их встать.
— В чем дело? — проговорил он сквозь зубы.
Пьер, — это был он, — приподнял с земли голову.
— Разреши говорить мне, король.
— Говори!
Пьер продолжал стоять на коленях, но при первых словах выражение страха, появившееся на его лице при виде короля, исчезло. Роскошь, окружавшая его, важное лицо короля, придворные с презрительным равнодушием глядевшие на него — все исчезло: он видел в короле только последнюю надежду, последнее возможное спасение от происков епископа. Поэтому придворные, рассчитывавшие посмеяться над нескладной речью крестьянина, были очень удивлены слушая его горячие и убедительные слова.
— Король, — заговорил он, — я крестьянин сельской Ланской коммуны и твои верный раб до гроба. Я и земляки мои целуем ноги твои и лежим перед тобой во прахе. Твоя воля священна для нас, и мы готовы убить всякого, нарушающего ее. Но мы слабы, король, а враги твои сильны; они смеются над волей твоей и хотят взломать королевскую печать.
— Мою волю нарушить может только бог, — вставил важно и торжественно король.