До хижины было недалеко. Путники очутились там через несколько минут; пленник, казалось, попал в незнакомые места, он словно не сознавал, что пришёл домой!
Уже по одному тому, насколько одичал несчастный, можно было судить, что он давно живёт на островке, превратившемся для него в тюрьму, что, попав сюда разумным человеком, он под влиянием одиночества потерял рассудок.
Журналист решил попытать, не подействует ли на пленника огонь, и тотчас же яркое пламя, которое привлекает даже животных, вспыхнуло в очаге.
Сначала пламя как будто приковало внимание несчастного, но немного погодя он отошёл от очага, его взгляд потускнел и снова стал бессмысленным.
Да, очевидно, одно только и оставалось — отвести пленника на борт «Бонадвентура»; колонисты так и поступили, и караулить его вызвался Пенкроф.
Герберт и Гедеон Спилет отправились на берег, чтобы завершить начатое дело, и спустя несколько часов вернулись с утварью и оружием, с запасом огородных семян, дичью и свиньями. Они погрузили всё это на судно; «Бонадвентур» готовился сняться с якоря утром, как только начнётся прилив.
Пленника поместили в каюту на носу, и он сидел там спокойно, молча, словно глухонемой.
Пенкроф предложил ему поесть, но он оттолкнул варёное мясо, от которого, конечно, уже отвык. И действительно, как только моряк поднёс ему утку, подстреленную Гербертом, он набросился на неё и съел жадно, как зверь.
— Неужто вы думаете, что ум его прояснится? — спросил Пенкроф, с сомнением покачав головой.
— Допускаю, — ответил журналист, — благодаря нашим заботам, ибо он стал таким от одиночества, а отныне он не будет одинок.