— Семен Афанасьевич! — Жуков стоит подтянутый, серьезный, таким он бывает, когда ведет наши собрания или выступает в совете детского дома. — Ведь Репин мне сегодня то же самое говорил. А я ему сказал, чтоб он забыл и не повторял… Зачем ты вылез? — круто повернулся он к Андрею.
— Новое дело — зачем! А как же ему не вылезти! — нарушил настороженное молчание Подсолнушкин. — Ты спроси, чего он вылез, когда из Ленинграда приезжали. Разве он может, чтоб все, как следует?
— Злости в нем много, — откликнулся Сергей Стеклов.
— Злостью можно и подавиться, — неожиданно объявил Петька.
Я встретился взглядом с Алексеем Саввичем. Его глаза смеялись. «Молодцы! Я рад!» — говорили они.
— Значит, так, — я снова обратился к Королю и к Разумову, которого все еще придерживали за локти, хотя в этом уже не было никакой нужды, — забудьте, что сказал Репин. Забудьте, потому что никто с ним не согласен.
— Да и он-то говорит… без веры, — после короткой паузы, подыскав нужное слово, прибавил Жуков.
— Разрешите мне сказать, Семен Афанасьевич, — заговорила Екатерина Ивановна. До сих пор она молча стояла поодаль, у двери, вглядываясь в лица ребят. — Я думаю, все со мной согласятся, когда я скажу, что все мы рады возвращению Королева и Разумова. Королев с самого начала помогал поднимать наш дом, он полюбил его, а ушел… ушел не подумав. И Разумов ушел с ним не подумав, просто по дружбе. Не знаю, как вы, а я всегда была уверена, что они вернутся. И надо забыть о сегодняшнем разговоре, надо забыть, что Королев и Разумов уходили. Надо думать о завтрашнем дне. Вот, например: в каком отряде они теперь будут?
Мгновенье ребята молчали. Это было короткое, но напряженное молчание; всем было как-то не по себе.
Неловкость нарушил Володин: