– Знакомьтесь, мой отец, – сказала Лидия Николаевна, когда навстречу нам поднялся невысокий, седой, как лунь, старик с длинной белоснежной бородой. – А это – племянник… (Тут только мы заметили круглолицего мальчугана лет четырёх, смотревшего на нас во все глаза.)
Потому ли, что мы перед этим столько времени блуждали, потому ли, что во всей обстановке этой комнаты было что-то строгое, но мы с Лёвой оба одинаково смутились, не сразу сообразили, куда именно нас усаживают, и наконец, стараясь помочь друг другу, довольно сбивчиво принялись объяснять цель своего прихода. Лидия Николаевна, маленькая, хрупкая, слушала и молча изучала нас пристальным взглядом. Выслушав до конца, она ещё немного помолчала, потом глухо, словно через силу, вымолвила:
– Трудно мне это будет… мне тяжело говорить об этом. И гибель Зои и гибель моего сына – всё это так тесно связано и так больно. Боюсь, ничего не выйдет.
Лёва побледнел и попытался встать.
– Вы извините нас, – тихо сказал он. – Конечно, если так, то не надо… мы не знали…
– Погодите, – остановила Лидия Николаевна, кивнув ему, чтобы он опять сел.
Мы молчали, как мне показалось, очень долго.
– Надо пойти, – вдруг сказал старик. – По-моему, надо пойти.
– Я понимаю, – негромко ответила дочь.
Они разговаривали так, словно нас с Лёвой не было в комнате.