— Правильно, — сказал летчик, — а то, сгоряча и не зная как следует машину, нетрудно и в беду попасть.
Стрелка альтиметра пошла вниз. На четырех тысячах летчики открыли люки и полной грудью вдохнули в себя свежий наружный воздух.
На земле выяснились и другие дефекты. И когда, неделю спустя, их устранили, летчики, предусмотрительно захватив с собой полотенца, вторично поднялись, но уже на большую высоту.
Потом они поднялись в пятый, десятый, пятнадцатый раз. От одного полета к другому машину все больше «доводили», устраняли выявлявшиеся дефекты, оснастили мотор более мощным нагнетателем, поставили более совершенные механизмы и приборы, и летчик, изучая и осваивая машину, упорно поднимался все выше и выше. Так достиг он рекордной высоты. Это произошло в погожий летний день. Воздух был чист и прозрачен. Стефановский, как обычно, поднял машину и после четырех тысяч метров закрыл люки. В кабине становилось все жарче, и они с летнабом лишь после восьми тысяч метров повесили мокрые от пота полотенца на какую-то не часто применяемую рукоятку.
Постепенно по мере подъема падала температура. За бортом — через каждые сто пятьдесят метров на один градус Цельсия, внутри же — настолько, что пришлось застегнуть комбинезон на все пуговицы. Начали замерзать окна. К тому времени, когда снаружи — после двенадцати тысяч метров — установилась постоянная температура: 55 градусов ниже нуля, слой плотного снега толщиной в палец закрыл стекла, и зрительная связь с внешним миром исчезла. Весь кругозор летчиков ограничивался «котлом», в котором они находились. Потом замерзла проводка управления элеронами, и они вышли из строя. Машиной стало трудней управлять, но летчик не опускал нос. Чтобы ориентироваться, он соскоблил ногтем узкую полоску снега с окна и повернул самолет к солнцу. Лучи согрели стекло, и там, где оно было расчищено, стекло быстро оттаяло, сделавшись прозрачным. Летчик припал к нему. Он увидел прекрасный мир. В центре находилась Москва. Она была величиной с медный пятак. Десятки городов — Владимир, Кашира, Коломна, Дмитров и другие — казались совсем крошечными, расположенными рядом с Москвой, почти касаясь своими краями столицы. Летчики ясно видели далеко распростершуюся под ними землю, откуда никто не видел их.
Затем Стефановский приспособился, чтобы лучше разглядеть небо. Бездонное, оно было подернуто слабой белесой дымкой, будто маня к себе, и стратоплан упорно пробивался вверх.
В стратосфере могучими потоками текли быстрые, но плавные ветры. Они сносили машину, пытались свернуть ее с курса. Сверху казалось, что ее уводит не так далеко, но на самом деле большая высота скрадывала расстояние, и летчик понимал, что это обнаружится, когда он начнет спуск.
Он разворачивал машину против ветра, подставляя ему лоб, и настойчиво набирал высоту. Наконец мотор обессилел. Самолет то и дело проваливался вниз. Высота была рекордной для такого типа машин: она превышала четырнадцать тысяч метров. Летчик убрал газ и начал спуск.
Спуск оказался почти таким же трудным, как подъем. Радиатор остыл, и в кабине разлился страшный холод. Еще сильнее, чем прежде, замерзли окна. Машину пришлось вести только по приборам.
Высотомер показывает четыре тысячи метров, становится теплей и удается, хоть и с трудом, открыть окна. Летчики попадают как бы в другой мир: подними огромная Москва, а все окружающие ее города исчезли. Тень машины скользнула по аэродромным постройкам, и несколько секунд спустя колеса побежали по земле.