Через тройку дней начались полеты, а испытания, должен сказать, были ответственные, и экипаж подобрали бывалый.
Старшим у нас был Жарков, инженер, первым летчиком — Стефановский, а штурманом — Бряндинский, который потом с Коккинаки летал и Героя получил. Ну, а вместе с помощниками нас на машине было восемь человек.
Установилось у нас правило, — не помню, кто первый начал, — как уходить на полеты, так с Филькой прощаться.
Одеваемся мы однажды на полеты, меха на себя напяливаем, — наверху-то холод, — хотим проститься — нет нигде Фильки. Ищем мы его по всем углам, а время уходит. Вдруг слышим, Бряндинский как заорет!
Оборачиваемся, а он на одной ноге скачет и молит: помогите снять унту! Стащили мы ее. Глядим: в ней еж. Вот посмеялись! Как Бряндинский унты обувать, мы осмотрим их с электрофонарем и подаем с докладом:
— В вашем обмундировании, товарищ штурман, посторонних предметов не обнаружено.
Как-то выдался один уж очень жаркий день. Только там, — к месту пришлось, — пивцо всегда на льду подавали.
А нам надо на полеты. Не стали мы дома одеваться, — потом изойдешь, пока до машины доберешься, — сгребли все наше добро — и в кузов, на полуторку.
Стали мы ежа искать — прощаться. Нет его нигде, перетрясли все унты, — восемь пар, — все уголки наскоро обшарили — не нашли.
— Ладно, — говорю Васе, мотористу (он из суточного наряда пришел и оставался дома на отдыхе), — поищи Фильку получше, может, он в траве, около хаты виражит.