— Не знаю, — сказал он.
— А вот женка его Аграфена. Я ее на свидание с муженьком выписываю, — спокойно проговорила, хитро прищурясь, Анна Иоанновна, показывая на князя Никиту.
Волконский не мог побледнеть, потому что на его лице давно не было ни кровинки, не мог ужаснуться, потому что он давно носил в душе чувство, которое был и мучительнее, и сильнее всякого ужаса. Он видел теперь только, что силы совсем оставляют его и что он не может ничего ни сказать, ни сделать.
— Что князенька, невеселы стали? — вдруг обернулась к нему Анна Иоанновна. — Али осердились на меня? Простите меня, сироту вдовую! — Она рассмеялась. — Ну, помиримтесь, полно… нате, целуйте! — и она протянула князю Никите свою обутую в кожаную туфлю ногу.
Волконский не двинулся.
Нога оставалась протянутою.
Бирон несколько раз взглянул бегло то на Никиту Федоровича, то на ногу и вдруг вскочил со своего места. Он казался очень возмущенным.
— Неблагодарный шут! — сказал он. — Позвольте мне, государыня! — и он наклонился.
— Нет, зачем? — застенчиво проговорила Анна Иоанновна. — Оставьте его — он блаженненький, пусть его, а вам руку, — и она подала Бирону свою пухлую, с короткими пальцами и плоскими, с резкими черными каемками на концах, ногтями руку.
Граф взял ее своими белыми, тонкими пальцами в кольцах и бережно поднес к губам.