Тот взял его и начал рассматривать.
– Да, – проговорил он, – нисколько не испорчена: тот же чистый и прозрачный блеск – эта цепь была на достойной груди… Хорошо, – добавил он, – я приму вещь обратно и верну вам вашу тысячу рублей.
– Нет, на это я не соглашусь, – перебил его Литта. – Зачем же? Пусть деньги останутся у вас. За что же вы будете терять?
Шульц в это время достал из кармана плоский черный футляр, вынул оттуда круглые серебряные очки и, надев их вместо своих синих, продолжал разглядывать бриллианты. Он мельком посмотрел на Литту, и тот, поймав взгляд его быстрых глаз из-за серебряных очков, вдруг заметил в них что-то знакомое, давно забытое, исчезнувшее, как отдаленное воспоминание…
– Poursievre des biens pèrissables, c'est se vouer àl'èter-nitè de la mort[21], – проговорил вдруг Шульц на совершенно чистом французском языке.
– Лагардин-Нике! – воскликнул Литта, узнав старика. Тот поднял голову и спокойно ответил:
– Да, я – тот, кого вы знали в Неаполе под именем Лагардина-Нике.
Граф почувствовал как будто какое-то смущение.
– Что же это значит? – спросил он.
– Это значит, что я не хочу принимать ваши деньги и, открывшись вам, надеюсь на вашу скромность. Вы видите теперь, что я приехал в Петербург не с одним делом скромного бриллиантщика. Впрочем, мы, вероятно, еще увидимся с вами, и скорее даже, чем вы думаете. А пока позвольте передать вам, – и он, достав из конторки пачку билетов, подал их Литте.