Для меня был оставлен пропуск. Но народу набилось невпроворот, я пришла поздновато, меня не впустили, сказали, что Есенин провел с собою целую толпу девиц, хватит, мол. Что я и сама принадлежу к клану имажинистов, было оставлено без внимания. Пробую доказать, что я не со стороны Есенина, а должна высказаться в оправдание Клычкова (хотя скорее могла бы ему только навредить, вспомнив есенинское "ну его, он русофил"). Не помогло. Да и надо ли мне лезть в пекло? Еще сделается дурно в духоте. Я сейчас склонна к обморокам. Так и ушла ни с чем.
После суда Есенин ходит, как оплеванный. Друзья вдвойне к нему внимательны, заботливы: еще совсем сопьется, вот и стараются оттянуть его подальше от тех троих. А мне особенно больно, что тень пала и на Клычкова. Я его всегда считала человеком большой и чистой души, ценила его дарование (и еще выше оценю, когда он перейдет на прозу!). Но им владела какая-то странная к Есенину ревность. Он и раньше и позже не раз выказывал, что я ему очень нравлюсь, а у меня возникало чувство, точно склонность эта не лично ко мне, а к "девушке, полюбившей Есенина".
Попеняв мне, что я так и не пришла в зал суда, Сергей при новой встрече сообщает, что скоро ляжет в санаторную больницу. Уже все улажено: больница где-то в Замоскворечье "то ли Пятницкая, то ли Полянка...25 Ну, Галя будет знать точно". И берет с меня слово, что я непременно там его навещу. "Адрес возьмете у Гали".
Так-то! Ей он доверяет, а как дошло до дела, Галина Артуровна не захотела сообщить мне адрес, не передала Есенину мое письмо...
Незадолго до больницы я сказала, наконец, Сергею, что будет ребенок. Это его не порадовало -- у него уже есть дети, и с ними он разлучен26. Я заодно даю понять, что отнюдь не рассчитываю на брачные узы: вряд ли, говорю, возможно совместить две такие задачи -- растить здорового ребенка и отваживать отца от вина. И вот теперь, когда ему ложиться на лечение, я спрашиваю, очень ли его угнетает мысль о моем материнстве. И добавляю: "Если так, ребенка не будет". Боюсь, он угадал и заднюю мысль: "ни ребенка, ни меня". Он уверяет с жаром: дело не в нем. "Мужчина всегда горд, когда женщина хочет иметь от него дитя" (он сказал именно "дитя" -- не "ребенка"). Если же он меня отговаривает, так это, твердит он, с думой обо мне: вряд ли, мол, я со всей ясностью представляю себе, насколько ребенок осложнит мне жизнь.
На том и простились до поры.
Я в своем ледяном чулане. Рвусь повидать Сергея -- Бениславская упорно не дает адреса. Не знаю, где Грузинов... да, может, и он не знает. И выручает... сон.
Вижу во сне: я иду какой-то замоскворецкой улицей, то ли Ордынкой, то ли Якиманкой или Полянкой; улицей, ведущей от Садового кольца к реке. Медленно так иду и слышу за спиной голос Сергея: "Обещала, а не приходишь". С горьким упреком. Решила в тот же день найти больницу -- по указанию сна. И нашла. Прошла по Малой Полянке, по Ордынке, по Большой Полянке. Эта больше всего похожа на "улицу сна". Зашла в аптеку, справилась, есть ли поблизости больница или санаторий "с нервным уклоном". Мне очень любезно разъяснили, что есть в конце Большой Полянки, почти у самой площади -- "...по правую руку. Вы сразу увидите!"
Пошла разузнать. Да, лежит у них такой... Меня легко пропустили -- тут без особых строгостей.
Долго ждать не пришлось. Вижу спускающегося ко мне со второго этажа по широкой внутренней лестнице Есенина. Легко" го, радостного. Сейчас, когда сама несколько уже отяжелела, я вдвойне остро ощущаю эту легкость, эту его природную грацию,