Степанида Максимовна вздохнула. Одного не понимает Кузьма: не каждая пойдет за однорукого, ладно что председатель колхоза, а если б не председатель? Степанида Максимовна, расстроенная, легла спать. А Кузьма, выкрутив фитиль, стал читать книгу, но не читалось, — он раздумался о Марии. Да, если уж он женится, так только по любви. При чем тут Дуняша? Рука искалечена, но душа — нет. Надо такую любовь, чтобы горами ворочать от радости, устали не знать, чтобы еще сильнее быть, еще счастливее.
В печной трубе завыл ветер. Кузьма отдернул занавеску. Мимо окна пролетели белые пряди. «Пурга!» — и вспомнилось ему, как он обходил посты вот в такую же пургу ночью и как радостно звучал голос часового, услышавшего окрик командира.
Белые космы улеглись, и в темноте замерцали далекие огоньки, — это горели на парниках костры.
Нелегко было долбить мерзлую землю, подготавливая котлованы. Два раза уменьшали норму на рытье, и все же люди не справлялись. Тогда Кузьма приказал по ночам жечь костры. Дело пошло быстрее, к утру земля становилась мягкой, ее легко было выбрасывать лопатой.
Кузьма задернул занавеску, привернул лампу и, неслышно одевшись, вышел из дома. Его обсыпало снегом, залепило глаза, уши. Ветер шершавым языком облизнул щеку, потом толкнул. Было темно, как в погребе. Кузьма наощупь вышел на дорогу и пошел по ней, чувствуя ее ногами, твердую и немного скользкую. Он шел, низко склонив голову, сощуря глаза, навстречу ветру. Огни приближались медленно, они то стлались по земле, как рыжие бороды, то вздымались и, отрываясь от костра, улетали в небо. Кузьма свернул за дом Лапушкиной. Теперь уже было видно, как на снегу плясали розовые блики, слышался треск, запахло сосновым дымом, неожиданно в черное небо взвился султан раскаленных искр. «Молодцы ребята», — похвалил Кузьма невидимых еще работников и вышел в полосу света. Его обдало теплом, костров было много, и все они горели ярко и весело, как на празднике.
— Кузьма Иваныч!
Навстречу выскочил Васятка Егоров, его бойкие глаза сверкали, шапка съехала на затылок, лицо раскраснелось.
— Ох, и ветер, Кузьма Иваныч! Дрова, ровно солома, горят, не успеваю подкладывать.
— Ты никак один? — оглядываясь, спросил Кузьма.
— Один, а что? Сначала, думал, заглохнут мои костры, а потом, куда там, только гудят, — он повернулся ухом к костру. Повернулся и Кузьма, отогнув воротник.