— Ты, Константин, наплюй на все это дело, — сказал с постели отец. — Ежели взял кто, значит, надобно ему, и все равно пойдет это удобренье на карельскую землю. Так ты и скажи всякому, кто будет тебя касаться.
— И чего ты только говоришь! — закричал Костя с дрожью в голосе. — Удобренье-то нашего звена или чье? Как же мы вырастим урожай, если землю не подкормим?
— И что тебе это звено далось? Какая с него прибыль? Вот разведем свой огород… — мечтательно говорил Клинов. — Тут я с Лапушкиной разговор имел. Вполне согласна она уступить мне половину своего участка, потому как ей не осилить весь огород. Значит, будет у нас семьдесят пять соток, всякую овощь разведем, картофель, можно клин ржи также… Потому как у меня освобождение от работ, значит, я теперь сам себе голова.
Костя мрачно слушал отца: «Ладно, вот только поймать бы вора, тогда уж я тебе скажу: или как следует работай, чтоб мне не было стыдно, или я пойду к Кузьме Иванычу, а уж он заставит тебя работать…»
И весь день Костя соображал, как лучше поймать вора, и представлял, как он приведет его прямо к Никандру, и Никандр скажет: «Вот это Константин!», а потом узнает Кузьма Иваныч и объявит благодарность, как объявил сегодня Васе Егорову за ночные костры. И тогда никто не будет смеяться, и эта рыжая не будет хохотать. Вот тогда можно всерьез поговорить с отцом.
12
К танкам выехали к вечеру. Кроме Ивана Сидорова, Кузьма взял еще Никандра. Сидоров только вид показал, что ему не нравится затея председателя, а на самом деле он так торопился, что даже не доел картофельника с рыбой и побежал скорее в кузницу. Там он набрал целый ящик слесарного инструмента, кряхтя вытащил его на улицу и уселся в ожидании подводы. Он мало верил в то, что Кузьма и он могут поставить движок, но его интересовало другое: самому покопаться в машине. Всегда с плохо скрываемым чувством зависти смотрел он на шоферов и трактористов, угощал их табаком, вел разговор и с независимым видом заглядывал в нутро машины, не решаясь попросить, чтобы ему объяснили. Он боялся не понять и оказаться смешным, и только слыша, как иногда шофер говорил: «диффер осел», или «баллон ослаб», или «зажиганье выключилось», — приходил в правление и, запомнив непонятные слова, повторял: «А у шофера-то нынче диффер осел». Может быть, все же Иван Сидоров научился бы и управлять и чинить умную машину, если бы не случай. Однажды ему долго рассказывал про трактор только что окончивший курсы водитель; у него было курносое лицо и звонкий, захлебывающийся от радости голос. Ему впервые доверили самостоятельно работать на тракторе, и он рассказывал долго, перескакивая с одного на другое, как воробей по веткам, желая сразу научить Сидорова тому, чему сам учился целый год. У Сидорова, не привыкшего быстро соображать, разболелась голова, все показалось настолько сложным, так все перемешалось, что он накрепко зарекся обучаться шоферскому делу, и когда пришел в кузницу, то долго не мог сообразить, как же надо ковать лошадь, хотя на своем веку он их перековал сотни. Но теперь, когда машина будет в его руках, снова появилось желание покопаться в ней и попробовать изучить. Он нетерпеливо поглядывал по сторонам. Где-то неподалеку гулко треснуло промороженное дерево, словно кто выстрелил. Сидоров похлопывал рукавицами и нетерпеливо поглядывал по сторонам. Наконец у конюшни показались розвальни с председателем и Никандром.
— Тали взял? — оживленно спросил Кузьма.
— Разве талю унесешь, — усмехнулся Сидоров, — надо к ней ехать.
У кузницы погрузили цепные тали, запаслись веревками, бревном и выехали в поле. Короток зимний день. Еще не успеет зайти солнце, а воздух уже синеет, мороз становится крепче. С дороги быстро свернули, поехали целиной, но сани стали завязать, передок нагреб высокую кучу снега. Пришлось всем соскочить, встряхнуть розвальни и дальше идти пешком, утопая по колена в снегу.