И люди смеялись, кричали, пели песни.
Пел и Кузьма. Никто не думал, что у него такой сильный, красивый голос. Но никто и не удивился этому, словно так и должно было быть. Кузьма пел ту самую песню, какую часто певал в блиндажах и землянках, — пел «Катюшу». И все вместе с ним пели эту песню. У Груни стали такие голубые глаза, что Николай не мог смотреть в них, ему было больно, как если бы он смотрел на солнце.
Груня пела заливисто, словно весенняя птица. На одном из ухабов, когда машину подбросило, Николай Субботкин ухватился за Грунькину руку и больше уже не выпускал. Груня остро взглянула на него, он сделал вид, что ничего не замечает, и затянул песню таким срывающимся голосом, так начал врать, что Галактионов даже высунулся из кабины и спросил: «В чем дело?» Конечно, Николаю не следовало бы петь. Но что же делать, если песня сама рвется из груди. К тому же он был твердо убежден, что поет хорошо. Он не замечал насмешливых улыбок, не замечал, как Груня хмурится. И вот она уже не поет, вырывает свою руку и смотрит на него злыми глазами. А он, как на грех, не понимает, почему она так смотрит и поет еще громче.
— Осел тоже орал! — отталкивая Николая, кричит ему в ухо Грунька.
Про того, которого любила,
Про того, чьи письма берегла…
Запрокинув бороденку в небо, закрыв по-соловьиному глаза, Поликарп Евстигнеевич забирался на такую высоту, что становилось страшно, как бы у него не оборвался голос.
Мария сидела рядом с Дуняшей.
«Как же она красива», — думал Кузьма. Ему хотелось встретиться с ней взглядом, хотелось увидеть, как она улыбнется.
