— Эх, Кузьма Иваныч, дать бы тебе власть, наворочал бы ты, — криво усмехнулся Степан Парамонович. — Да одна беда — руки коротки. Бодливой-то корове бог рог не дает. Вот ведь дело какое… Ну, а если б уж так случилось, так прямо скажу: к раззору бы все пошло. Бывает ведь, что на колхозных полях слабо уродится, а на своем-то огородишке всё мешков пятьдесят снимешь картошки.
— А ведь это верно, Кузьма Иваныч, — желая примирить председателя со Щекотовым, улыбнулся кузнец, — так порой и бывает. Вот помню…
— Правильно, — перебил его Кузьма и в упор посмотрел на Щекотова, — правильно ты сказал, Степан Парамонович, что другой раз на колхозных полях не уродится, а на огородишке все пятьдесят мешков снимешь, тем и живешь.
— Так и я про то говорю! — сказал Сидоров.
— Вот и ты говоришь, — невесело усмехнулся Кузьма. — А если б не было совсем огорода, тогда на что бы осталось надеяться? — Он не сводил глаз со Щекотова.
— Ну-ну, я слушаю, — выдерживая его взгляд, ответил Степан Парамонович и почувствовал, как у него поползла от напряженной улыбки борода в сторону.
— Так я вот спрашиваю, на что бы оставалось надеяться? Пожалуй, только на колхозное поле, так ведь?
— Это уж прямой расчет, — согласился Сидоров, — если огородишка не будет, тогда прямая надежа только на колхоз. Тогда уж все силы туда отдашь.
— А почему бы теперь эти силы не отдавать? — громко спросил Кузьма и почти с ненавистью посмотрел на Степана Парамоновича. — Я спрашиваю, почему бы теперь эти силы не отдавать колхозу? Почему это до сих пор такие случаи подмечаешь, что план весенней посевной не выполняется в ином колхозе, а огороды там разделаны, или в уборочную — рожь еще в суслонах стоит, под дождем мокнет, а в огороде уже ботва на плетне развешана. О чем это говорит, как не о том, что тот труд и время, которые должны быть отданы колхозным полям, израсходованы на свои огороды. Вот я говорю с тобой, Степан Парамонович, и мне душно становится: до чего же ты еще отсталый человек. Бывает у нас иногда вот так: кому первое дело — колхоз, а кому — свое брюхо.
— Тоже верно! — вмешался Иван Сидоров, но Степан Парамонович отвел его рукой и, поднимаясь с табуретки, сказал: