— Это что же, на меня намек, что ли? Я, конечно, человек беспартейный, но скажу одно: для меня колхоз — это все! — Его голос задрожал. — Я хорошо помню, как мой отец мытарствовал, как бегал к лавочнику Дроздову каждую весну за лошадью, так что мне нечего говорить такие слова. У лентяя и свой огород запущен, и в колхозе от него немного проку. А я люблю, чтоб и у меня была картошина или капустина и чтоб в колхозе была чаша полная. И еще я понимаю вот что: тебе фигурять, Кузьма Иваныч, нечего. Коли люди вверили тебе свою судьбу, так сделай, чтоб человек радовался, жил. О колхозе-то заботу проявлять надо, но и человека нельзя забывать, — он замолчал и тяжело, осуждающе посмотрел на Кузьму.
— У каждого свой путь. Чем лучше колхоз, тем лучше жизнь. Если мы завалим сев, огородишки не спасут. Но-моему, так!
— Может, оно и так, а может, и без огородов останемся и график не выполним. А вообще-то собранье проводить надо.
Щекотов натянул до ушей суконную шапку с засаленным низом и, не простившись, вышел.
Иван Сидоров недоуменно пошевелил губами: он никак не мог решить, кто же был все-таки прав.
— Так что, дать ему плуг иль не давать? — спросил он председателя.
— Не давать! — жестко ответил Кузьма.
3
Дуняша тихо притворила за собой дверь.
Утро еще только намечалось. Слабо алела на востоке кромка неба, пахло землей, перегноем и еще чем-то сладковатым, очень знакомым и никак неугадываемым. Все спало: и люди, и птицы, и небо. Дуняша торопливо пошла по лесной дороге.