— Но запомни, — сказал Кузьма, — если еще хоть раз в чем провинишься, выгоним!
Теперь на собрании Кузьма неспроста назвал его имя: надо помочь человеку выправиться. Уж если оставили его в колхозе, так пусть оправдает доверие народа, пусть покажет себя на работе.
— Так вот мы решили с Павлом Софронычем, — сказал Кузьма, — осилить две нормы и вызываем всех на соревнование. Так, что ли, Павел Софроныч?
— А чего ж, я завсегда готов, — неохотно ответил Клинов, вспомнив тот день, когда с Кузьмой пилил лес. Он уже чувствовал — достанется ему и на этот раз! Но виду не показал: припомнил собрание.
И верно, с той минуты, как начал Кузьма погонять коров, не разгибая спины работал Клинов. Обычно коров водила Марфа. Она их отчаянно лупила, кричала, коровы упирались, не шли, а Павел тем временем доставал кисет и покуривал, глядя на облака. Теперь было не то — Кузьма не бил коров и не кричал на них. Намотав на руку поводок, он шел впереди, и коровы послушно шагали за ним. Шагали безостановочно.
Павел Клинов мрачнел.
Когда солнце встало над головой, полдничали. Собрались на отлогом берегу реки вокруг разостланной на земле парусины. Посредине стояло деревянное резное блюдо с толстыми ломтями ржаного хлеба. Пелагея Семеновна, раскрасневшаяся от костра, разливала черпаком густой картофельный суп. Настя и Груня разносили его в мисках. С первого же дня пахоты Кузьма ввел общий стол. Полчаса — на обед, полтора часа — на отдых. Отдыхать было решено в обязательном порядке, тут же, не уходя с поля. «По-военному!» — горько усмехался Степан Парамонович. Елизавета ко всему придиралась. Поболтав ложкой в миске, она отодвигала ее в сторону и начинала есть пустой хлеб.
— Чего ж ты суп-то не ешь? — спрашивала ее Лапушкина.
— Разве это суп? — фыркала Елизавета. — Брандахлыст какой-то!
Старая Хромова смотрела на нее с укором.