И сразу сказалось все: и две бессонных ночи, и путь пешком до райцентра и обратно, и пережитые волнения в райкоме. Словно тяжелая удушливая волна качнула его. Поликарп Евстигнеевич вдруг подскочил к нему совсем вплотную и пронзительно, как милицейский свисток, затрещал в уши, потом так же внезапно отшатнулся, словно исчез в тумане, и Кузьма только слышал какой-то тонкий звон, а перед глазами заплясали два круга — зеленый и красный. Вверх и вниз… вверх и вниз… вверх и вниз… Никому не говорил Кузьма о том, как его еще в первые дни войны ранило минным осколком в голову, да и сам он стал забывать об этом, думал, что все сошло благополучно, а вот теперь и проявилось…
И все-таки Кузьма не упал. Выстоял. Он очнулся уже на дороге, кто-то рядом настойчиво твердил ему: «Идти надо… идти надо…» Но никого не было. Это он сам твердил себе, сам приказывал себе идти.
Степанида ахнула, увидав Кузьму. Никогда у нее и в голове не было, чтобы Кузьма мог напиться, а тут спросонья подумала. Кузьма вошел боком, сбил табуретку и, не раздеваясь, не сняв сапоги, завалился на постель.
Мать осторожно подошла к нему.
— Кузынька! — и вскрикнула, увидав, как заострилось у него лицо, как запали глаза, побелели губы.
Кузьма тяжело открыл глаза, слабо улыбнулся.
— Ничего… пройдет… спать надо, спать…
25
Вернулся Петр! Ну, что бы ему придти хоть на сутки раньше, не было бы тогда совестно перед ним. А теперь? Как ей был ненавистен Кузьма! И неужели он мог нравиться ей, когда у нее есть Петр, ее милый Петр?
Он пришел вечером. Хромовы только отужинали. У них в гостях, на правах будущей родни, сидели Николай Субботкин с матерью.