Поликарп Евстигнеевич важно разговаривал с Василисой Петровной. Надев очки на кончик носа, он поглядывал на нее поверх железных ободков. Василиса, скрестив на груди могучие руки, молча слушала. Николай о чем-то шептался с Груней. Груня стеснялась и все время показывала головой и глазами на родителей. Николай спохватывался, но через минуту забывал и опять начинал шептать. Мария сидела у окна, накинув на плечи платок, на коленях у нее лежала книга, но Мария не читала.
Полинка сидела за столом и, навострив уши, слушала, о чем разговаривает отец с будущей свекровкой.
— Что есть любовь? — глубокомысленно спрашивал Поликарп Евстигнеевич.
Полинка фыркнула. Груня хмуро посмотрела на отца. Настя улыбнулась.
— Вот, скажем, хоть и про себя, — говорил Поликарп Евстигнеевич. — Мало ли у нас в деревне девчат было! Одна другой краше, особенно на Соколенской улице. «Во, соколенские модёны пошли!» — говорили по деревне. А нет! Не нашел по сердцу. Из другой деревни взял. Да как взял! Пришел туда к лавочнику Анисимову. Был там такой. Новый картуз хотел у него купить. А он возьми, да и надбавь гривенник. А у меня нет, а в долг он не дает, не верит. Осерчал я моментально, свету не взвидел, выскочил из лавки. А тут как раз она и идет, раскрасавица моя, Пелагея Семеновна. Раньше-то как-то и ни к чему мне было, не замечал. А тут как глянул на нее, — а взгляд-то у меня, видно, был лютый, — она и оробела…
— Ну, уж и оробела, — усмехнулась Пелагея Семеновна.
— Оробела, мать, и не спорь. Сразу я тогда это угадал. И вроде как стрелу она мне пустила в сердце. Злость прошла, глаза отвести не могу, а на другой же день сватов заслал к ней. Во, какая любовь есть!
У Полинки даже дух захватило. Вот о такой любви она всегда и думала, — чтобы с первого взгляда влюбиться, как в книжках пишут.
— А что, мама, ты тятю тоже сразу полюбила? — спросила она.
Но так и не узнала. В эту минуту открылась дверь, и в кухню вошел человек в старой замызганной шинели.