— Я думал, и верно, у вас электростанция, а это что ж… — И, не докончив, полез в карман за кисетом.
Иван Сидоров побледнел от ярости: большей обиды, чем эта, ему нельзя было нанести. Остро взглянув на Петра, он хотел было напуститься на него, но сдержался и только сухо заметил:
— А курить здесь не разрешается.
Петр вышел. Поликарп Евстигнеевич, обиженно поджав губы, пошел за ним. Петр долго молчал и, уж подходя к дому, сказал:
— Бедновато вы живете… — Он засунул руки в карманы потасканной шинели с болтающейся на нитке черной пуговицей и, пристально взглянув на Поликарпа Евстигнеевича, доверительно сказал:
— Я, папаша, думаю другое, чем вы полагаете.
Навстречу им попались две подводы из колхоза Помозовой, приехавшие за тесом. Но Поликарп Евстигнеевич не ответил даже на приветствие возчиков, белокурого паренька Николая Астахова и курносой девчушки. Он удивленно смотрел на зятя и никак не мог понять, что это Петр сейчас нагородил.
— Это чего ж ты бедноватого увидел у нас? — пронзительным голосом закричал он так громко, что возчики обернулись. — Какое-такое ты следствие вывел, что такие слова говоришь? Ты на полях был? Ты коров видал? Говорил с Кузьмой Иванычем?
— Бросьте, папаша, шуметь, — тихо сказал Петр. — У меня иные мысли. Нравится вам свой колхоз, ну и слава богу, а мне здесь не жить… Я в город уеду. Устроюсь — Марию к себе выпишу.
— Так. — произнес сдавленно, как будто его душили, Хромов и, быстро поворотясь, зашагал на поля. Петр усмехнулся и, опустив голову, пошел домой.