— Смотри, как бы не спокаялась, — держась за скобку двери, сквозь зубы протянул Петр.
Мария ничего ему не ответила. Большое, сложное чувство заполняло ее сердце. В этом чувстве была боль, но не за близкого человека, не за Петра, а за то, что она ошиблась в нем, была жалость, но и опять же не к Петру эта жалость относилась, а к тому, что напрасно она мучилась и ждала его, и жалела она ту Марию, которая томилась все эти пять лет, плакала по ночам и с тревожной надеждой прислушивалась к каждому стуку в дверь: «Может быть, Петр!» Не было в ее сердце и любви к мужу. Он не понимал ее, она не узнала его: вернулся чужой человек, и не было между ними ничего общего. Еще чувствовала она чистым своим сердцем, что Петр не сохранил себя, что была в его жизни еще какая-то женщина.
— Может, и не свидимся больше. Подумай! — все еще не уходя, сказал Петр.
О чем думать, когда все передумано? Нет, она не пойдет с ним. Слишком ясен ее путь, чтобы сворачивать в сторону.
— Прощай, Петр, — твердо сказала она ему и выдержала озлобленно-холодный взгляд его глаз.
Он ушел…
— Как быстро бежит вода, — сказал Кузьма. — Как хорошо-то, Мария Поликарповна…
Подошла Помозова. Ее бригады собирались домой.
— Большое спасибо тебе, Прасковья Дмитриевна, и твоим людям, — сказал Кузьма. — Если б не вы, так не знаю, как бы и справились…