Кузьма как-то неуклюже, будто разучился, обнял мать одной рукой и повел ее к дому.
— Теть Степанида!
— Ну, что кричишь-то, глупенькая, — счастливая, с лицом, мокрым от слез, произнесла Степанида, — тут я.
Полинка, словно волчок, перевернулась на месте, мигнула прямыми ресницами и понеслась домой.
Через несколько минут все в деревне знали, что к Степаниде Петровой вернулся сын, что он ходит в перчатках, как генерал, и что он красивее всех парней.
Поликарп Евстигнеевич повеселел: его постоянно грызла забота — дочки невесты, и хоть он часто кричал: «Не посмотрю, что любая из вас королева!» — все же дело с замужеством подвигалось туго. Был у Марии муж, не то ли он погиб, то ли пропал без вести, — ни слуху, ни духу о нем. Значит, и ее надо пристраивать к замужней жизни. Насте двадцать четвертый год пошел, Груне двадцать два стукнуло в Международный женский день, Полинка и та уже была на выданье, а свадеб не предвиделось. Думал, на Карельском перешейке женихов, что рыбы в реке, а оказалось всего два парня. Поэтому он и обрадовался, узнав, что еще один появился.
А в это время Степанида Максимовна, держа чистое, с кружевными концами, полотенце на вытянутых руках, стояла возле сына и радостно смотрела на его крепкую спину, на то, как двигаются под гимнастеркой широкие лопатки. Вначале она даже как-то не обратила внимания, что он моется одной рукой, а когда увидела левую в перчатке, спросила, как маленького, когда он еще бегал в одной рубашонке:
— Болит, Кузынька, ручка-то?
Кузьма, фыркая, мыл шею.