Сзади щелкнул замок. Вооруженный солдат с фонарем вошел в камеру и позвал Митрошу. Митроша прошел мимо солдата и поглядел ему в лицо — молодое и озабоченное лицо забитого японского крестьянина.
«Недоразвитый, — подумал Митроша. — Темная бутылка».
Когда Митроша вошел в комнату к следователю, он сразу узнал в важном японском офицере подобострастного портового парикмахера Никашку. Звездочки на петлицах, ремни, мундир показались Митроше невзаправдашними. Словно Никашка переоделся для маскарада и играет комедию в балагане. Но следователь сердито, в упор смотрел на Митрошу и делал вид, что никогда не встречал матроса, никогда не стриг и не брил его в своей парикмахерской с драконами на занавеске и с вывеской «Стрижка и брижка. Г.г. флотским скидка». Митроша тоже сделал вид, что незнаком с Никашкой, и оглянулся вокруг. Часовой стоял у дверей. На столе возле офицера лежал револьвер. В тяжелых бронзовых канделябрах коптили свечи. «А что если запустить подсвечником в Никашку? — подумал Митроша. — Пожалуй, сковырнется японец, — в подсвечнике, наверное, полпуда веса». Но часовой кинется сзади и пырнет в спину штыком. «Отставить», решил Митроша. Он увидел окно, очень высокое, довольно широкое, выходящее прямо на улицу. На той стороне улицы притаились темные домики с высокими заборами, с крепко запертыми калитками. «Значит, можно попробовать выскочить в окно», подумал Митроша. Риск большой: будут стрелять и Никашка, и часовой, и постовой, который, наверное, ходит по переулку. Так и есть: мимо окна прошел постовой с винтовкой. Но если упустить момент, — останется меньше возможностей для побега. Вернее, останется только последняя и единственная возможность, — бежать, когда поведут на расстрел. Но тогда уже нужно быть отчаянно-счастливым, чтобы остаться целым и невредимым.
— Хотите курить? — спросил Никашка Митрошу, протягивая ему раскрытый серебряный портсигар. В портсигаре желтели дорогие китайские папиросы. Митроша протянул руку и загреб добрый десяток. Следователь сердито захлопнул портсигар и бросил его на стол. А Митроша взял в руки бронзовый подсвечник. Никашка быстрым движением придвинул к себе револьвер. Митроша усмехнулся, прикурил от свечи, поставил подсвечник на место и положил остальные папиросы в карман бушлата. Душистый дымок стал стлаться по комнате.
Митроша с наслаждением затянулся и смотрел, как дымок летит к потолку сиреневыми кольцами. Он был готов ко всему. Он взглянул на Никашку — тот сидел за столом и разглядывал свои жесткие, выпуклые и голубые, как у мертвеца, ногти. Митроша вспомнил, как этими самыми пальцами следователь ловко намыливал матросские щеки и брил их и прыскал одеколоном и вытирал не совсем чистой салфеткой. И как часто матросы не отдавали за бритье денег. Да и сам Митроша в долгу у Никашки. Митроша затянулся еще раз, держа папиросу двумя пальцами, как величайшую драгоценность.
— Где типография? — не поднимая головы и продолжая рассматривать свои костяные ногти, отрывисто пролаял Никашка.
— Не могу знать, — ответил Митроша, не выпуская из рук папиросы.
— Откуда брали листовки?
— Не могу знать, — повторил Митроша.
— Вам известно, кто составлял листовки на японском языке?