— Гуляй, роскэ? — спрашивает он. — Касодосимо барисня много… Ходи ко мне, роскэ, — неожиданно приглашает он.
Минуту размышляю. Предложение японца соблазнительно — увижу, как живет рабочая семья. А вдруг провокация?..
— Ираси[10], — говорю слесарю.
Сампанщик, тяжело ворочая веслом, подгребает к причалу.
Карабкаемся по выступам высокой стены, минуем контрольные ворота.
Центральная улица Касадошимо пустынна. На низеньких раскладных табуретах дежурят торговцы. Сонно жужжат мухи, облепив лотки о фруктами. Груды больших яблок, кисло-сладкая фурма, почернелая от времени, сморщенная кожура бананов, мясистые помидоры, крупная, еще подопрелая клубника и висящие над дверьми ананасы, — все покрыто гудящим, как далекий мотор, роем мух.
Постукивая широкими гетта, из полутемного вестибюля выбегает навстречу нам женщина. На ней узорчатое кимоно, блестящая, словно воронье крыло, башенная прическа. Подрумяненное лицо расплылось в улыбке, узкие глаза смотрят по-собачьи просяще.
— Аната[11]! — шепелявит женщина и тянет за собой, делая непристойный жест. — Моо-ой миленькоо-ой, — растягивает она заученное обращение.
Спутник резко останавливает женщину. Та недовольно отпускает мой рукав и отходит в сторону.
Набеленные и накрашенные проститутки стоят у каждого дома, карауля прохожих. Днем они обивают ржавчину с корпусов пароходов, поднятых в док, вечером «работают» в публичных домах за проценты с пива и семнадцать иен[12] в месяц. Когда пароходов нет, их рассчитывают отовсюду.