— Молчи, скоморох! Говори с тем, кто тебя слушает, — пробормотал сквозь зубы Садко, выходя с Торопом вон из застольной.
Несколько минут они шли молча. Тороп насвистывал песню, а Садко поглядывал исподлобья, и здоровый глаз его сверкал, как раскаленное железо. Когда они поравнялись с главным дворцовым корпусом, то он, приостановясь, сказал:
— Да что ж ты, в самом деле, рассвистался, неуч? Что ты, собак, что ль, скликаешь.
— Да, молодец: я посвистываю, чтоб ты не отставал.
— Послушай, балясник, если я рассержусь не на шутку…
— Так что ж?
— А то, что ты у меня как раз язычок прикусишь.
— Полно петушиться-то, любезный! Уж коли я не шарахнулся от тебя, когда увидел в первый раз, так теперь и поготовь того не испугаюсь. Хоть ты и похож на воронье пугало, да я-то не ворона.
— А что? Чай, сокол?
— Куда нам! Наше дело петь про ясных соколов, удалых русских витязей, а подчас пошутить над каким-нибудь сычом, когда он чересчур расхорохорится… Да вот, никак, и двери в красный терем, — продолжал Тороп, остановись у небольшого крылечка, пристроенного к самой средине длинного здания, которое примыкало с левой стороны к главному корпусу.