Садко, а за ним Тороп, вошли в просторные сени, в которых двое противоположных дверей вели в нижние отделения, а прямо, по внутренней стене, подымалась почти стойком крутая лестница. Хромоногий Садко, пробормотав несколько проклятий и ругательств, начал боком взбираться по ней вверх, держась обеими руками за деревянный поручень. Тороп шел позади.
— Ну, ну, добрый молодец, — говорил он, — шагай смелей! Да не держись так крепко! Упадешь — не беда: не кверху полетишь!.. Эх, брат, да ты бы шел на одной ноге: другая-то тебе мешает!.. Что, любезный, задохнулся?.. То-то и есть, навьючен ты больно: смотри, какую вязанку на спине тащишь! Напрасно ты ее внизу не оставил!
Садко посматривал, как дикий зверь, на Торопа, пыхтел и не отвечал ни слова на его насмешки. Пройдя ступеней тридцать, они остановились у толстых дубовых дверей. Садко постучался.
— Кто тут? — спросил женский старушечий голос.
— Я, мамушка! — закричал Тороп.
— А, красное мое солнышко! Милости просим! — сказала старуха лет пятидесяти пяти, отворяя дверь.
— Подобру ли, поздорову, мамушка Буслаевна? — сказал Тороп, поклонясь низехонько старухе и входя вместе со своим провожатым в светлицу.
— Живется покамест, Торопушка! Послушай, Садко, поблагодарствуй от меня господина ключника за то, что ой изволил прислать ко мне моего дружка милого, моего голосистого соловушку, моего…
— Слушаю, мамушка! — прервал Садко, нахмурив брови. — Я доложу его милости, что отвел к тебе этого побродягу-гудочника. Счастливо оставаться!
— Не гневайся на него, мои сизый голубчик! — сказала Буслаевна, когда Садко вышел вон. — Уж он родом такой: кого хошь облает. Ну что, Торопушка, не правда ли, что этот покой лучше того, в котором я жила прежде?