— Правда, мамушка, правда: и светло и весело! — отвечал Тороп, посмотрев вокруг себя. — Два красные окна, печь с лежанкою, скамьи широкие, а кровать-то какая знатная — с пологом! Ну, светелка! Только не поменьше ли она прежней-то? Ведь эта стена?
— Нет, дитятко! Это так, забрано досками. Тут мой чуланчик, — продолжала Буслаевна, порастворив дверь, которую Тороп сначала не заметил; в нем стоят, вон видишь, скрынки, ларцы, всяка всячина…
— А это, никак, выход в другие сени?
— Нет, Торопушка, — отвечала Буслаевна, притворяя дверь, — это поставец с моею посуденкою.
— А эта дверь куда? — спросил Тороп.
— В другую светелку. Тут живет теперь одна гостья, которая недавно к нам пожаловала.
— Гостья? Откудова, мамушка?
— Не издалека, Торопушка. Э, да знаешь ли что? Не позвать ли нам ее? Авось твои песенки развеселят эту горемычную.
— А что, разве она грустит о чем-нибудь?
— Да так-то грустит, что и сказать нельзя! И день и ночь охает да стонет, только и слышу. Поверишь ли, на меня тоску нагнала. Стану уговаривать: куда те — и слушать не хочет! А уж плачет, плачет — как река льется.