— Ты не стоишь, молокосос, — сказал он, принимаясь за кубок, — чтоб я марал о тебя мой булатный меч. Говори, говори! — продолжал он, вылив большую часть меда на свои огромные усы. — Болтай, мальчишка! Забавляй честную беседу!.. Да полно, брат, двоиться-то! Знаем мы эти штуки! Ведь ты кудесник, гусляр, скоморох!
— А что, в самом деле, — прервал Стемид, — не мешало бы нам залучить сюда какого-нибудь гусляра; здесь некому нас и позабавить: храбрый-то Фрелаф скоро языком не пошевелит, а из нас никто и песенки спеть порядком не умеет. Э, постой-ка!
В эту минуту на улице запел кто-то звучным и приятным голосом:
Как у студенова у ключика гремучева,
Под разметистым кустом ракитовым,
Добрый молодец коня поил!
— Так точно, это он! — вскричал Стемид, выбегая вон из терема. — Погодите, товарищи, будет и нам потеха!
— В кого еще он там воззрился? — пробормотал Фрелаф. — Мальчишка! На кифарах[98] бы ему играть, а не с мечом ходить, проклятому зубоскалу!..
— И, Фрелаф, — сказал Всеслав, — не стыдно ли тебе за шутку сердиться? Ну чем он тебя обидел?
— Еще бы обидел!.. Нет, брат, не досталось обижать орла приморского ни ясному соколу, ни белому кречету; так этой ли вороне разнокрылой обидеть меня, молодца! Дай-ка, брат Простен, эту флягу с вином!.. Не хочется только себя срамить, а то посажу на одну ладонь, да другой прихлопну, так и поминай, как звали!