— И, кажется, очень добрый человек, — сказал Лугин. — Как он хлопочет о том, чтоб все люди были счастливы. Дай бог ему здоровья!
— Он истинный космополит! — произнес торжественным голосом князь.
— То есть гражданин вселенной! — прервал Закамский. — Да этак жить-то ему очень легко: отечество требует иногда больших жертв, а вся вселенная может ли чего-нибудь требовать от одного человека?
— Как, Закамский! — вскричал князь. — Неужели, по-твоему, космополитизм…
— Их два рода, мой друг! — прервал Закамский. — Один духовный, другой земной. Первый ведет ко всему прекрасному, но эта чистая, бескорыстная любовь к человечеству доступна только до сердца истинного христианина, а, кажется, этим поклепать барона грешно. Другой, то есть земной, общественный, космополитизм есть не что иное, как холодный эгоизм, прикрытый сентиментальными фразами, и, воля твоя, князь, по моему мнению, тот, кто говорит не в смысле религиозном, а философском, что любит не человека, а все человечество, просто не любит никого.
Князь принялся было спорить с Закамским, но гость, который вошел в диванную, помешал их разговору. Я очень обрадовался, когда узнал в нем моего первого московского знакомца, Якова Сергеевича Луцкого.
— Здравствуйте, Надежда Васильевна! — сказал он хозяйке. — Поздравляю вас с приездом! Я сейчас проходил мимо вашего дома, увидел огни и по этому только узнал, что вы возвратились из чужих краев. Ну что ж, поправилось ли ваше здоровье?
— Да, я чувствую себя лучше, — отвечала вежливо, но очень холодно Днепровская.
— Слава богу! Здравствуй, Александр Михайлович! — продолжал Луцкий, взяв меня за руку. — Ты совсем меня забыл.
Я извинился недосугом. Князь Двинский кинул любопытный взор на Луцкого и, вероятно, не найдя ничего смешного в его наружности, ни в платье, весьма простом, но очень чистом и опрятном, не удостоил его дальнейшего внимания. Закамский и Лугин оба были знакомы с Яковом Сергеевичем, первый видал его у меня, а второй служил с ним некогда в одном полку. Они стали разговаривать, а я сел подле хозяйки.