— Извольте видеть, Алексей Семенович, мы, грешные люди, живем попросту, нараспашку. Вот я, например, не скрываю: отъявленный повеса, подчас сам на себя набалтываю, а этот, святой муж, все исподтишка!.. Ну, брат Александр, счастлив ты, что наши барыни боятся пересудов. Что, если б они были посмелее? Ведь проезда бы не было на твоей улице! Впрочем, — прибавил князь, смотря пристально на кресла, которые стояли у дверей, — почему знать, может быть, втихомолку и теперь навещают нашего больного; я даже готов биться об заклад… Э!.. Александр Михайлович! Что это у тебя здесь на креслах?.. Постой-ка… Ого! Давно ли ты завелся такими щеголеватыми платочками?.. Батистовый… с розовыми каемочками… Ну!!!
Я обмер. Днепровская второпях забыла этот платок на креслах.
— Что, господин больной, попались! — закричал с громким смехом Алексей Семенович.
— Что это такое? — сказал Двинский, рассматривая платок. — Мне кажется, я знаю эту каемочку… Да! Точно так! Алагрек… розетки по углам… Где, бишь, я ее видел?
Я взглянул украдкою на Днепровского, он уж не смеялся.
— Никак не могу вспомнить! — продолжал князь. — А! Да вот, кажется, заметка!.. Это должны быть начальные буквы…
— Позвольте! — вскричал торопливо Днепровский. — Позвольте!.. Кажется, это мой платок…
— Постойте, постойте!.. Да!.. Точно! Вторая буква та самая, которой начинается ваша фамилия, да первая-то… Нет, Алексей Семенович, платок не ваш.
— Так чей же? — прервал запальчиво Днепровский.
— Про то знает хозяин.