— И Василия, — подсказал кузнец, насмешливо оглядывая мужиков.
— Ну вас к богу! — отмахнулся Василий. — Мне сеять пора.
— Ишь, ему сеять! Сев для всех один.
— Ты для опчества постарайся.
— Постарайся! — словно сговорившись, загудели мужики.
— По библии жарь старухе. Глядишь, прослезится, скастку даст.
— Не даст, пригрози адом.
Подошел отец. Он стал около Василия, вынул табакерку и начал угощать его. Василий о чем‑то шепнул ему, отец заискивающе кивнул головой. Мне стыдно за отца, за то тряпье, в которое он одет: эта поповская полукамилавка на голове, заплатанный пиджачишко, делавший отца похожим на пеструю корову, штаны из старого мешка, на ногах размочаленные лапти, из которых торчала солома…
«Господи, у всех отцы хоть на людей похожи, а мой…»
Я так пристально уставился на отца, что он заметил мой взгляд и виновато улыбнулся. Жалость и брезгливое чувство снова охватили меня. Я кивнул отцу. С несвойственной ему торопливостью, на ходу закрывая табакерку, он направился ко мне. От него пахнуло табаком и мятой.