— Ми–ир, — простонал Ефим, — христа–ради! Бес попутал…
Трижды должен староста просить прощения, трижды кланяться и в третий раз уже обещать угощение.
«Мир» молчал. Даже бабы молчали. Писарь уткнулся в бумагу, что‑то писал. Иван Бусанов сидел за столом, будто в гостях. Ни один мускул, ни одна складка не шевелились на его постном лице.
Вот он, третий земной поклон старосты. Снова качнулся вниз, на лоб пали волосы, и, когда поднял голову, на глазах у него явственно проступили слезы. Хороший признак! Староста кается сердцем.
— Батюшка–мир, сделай прощу…
Помолчав, тихо, но чтобы все слышали, совсем неплаксивым голосом добавил:
— Ведро.
Как кнутом ударило это слово и первым ударило сапожника Якова.
— Мужики! — заорал он, раздвигая народ, — что казнитесь! Простить надо! Всех прощали!
— Знамо, простить, — поддержали Якова. — Встань, Ефим.