— А сам зачем пришел? — уже повысив дрогнувший голос, спросил священник.
— Позвали меня, — указал отец на нас. — Говорят: тебе батюшка, слышь, больше верит.
— Верю, Ваня. А ты разве в меня веру потерял? Ты что, тоже в этом комитете заседаешь по ночам?
Отец даже картуз снял. Ежась под пронизывающим взглядом священника, не скоро ответил:
— Нет, не хожу я… стар. А вам, батюшка, верю. Верю в состраданье ваше к сирым и вдовам. И совсем не верю, вроде вы семьям убиенных помочь не хотите. Не верю, и помоги бог моему неверю.
Так искренне и хорошо сказал отец. Он и не догадывался, как подвел своего духовника.
— Так, так, Ваня, — одобрил священник, — сирые, воины и прочие миряне, их дела… но неужели за этим только ты и пришел? Усомнился, а? Стыдно, Ваня. Ты — не Фома, я — не Христос. Не вкладывай персты в раны. Иди домой.
— Что ж, пойду, — с радостью согласился отец и уже повернулся было, но я схватил его за рукав.
— Подожди. Стой здесь. Тебя комитет уполномочил, и ты не имеешь права уходить. Знаешь революционные законы? — припугнул я.
Он остановился и стоял теперь между священником и нами, между двумя «законами» — божеским и комитетским. Ничего, сейчас узнает сам, каков его священник.