XXIII.
Всѣ ученые древности видѣли въ любви силу создающую и, выражаясь иносказательно, говорили, что любовь оживила хаосъ и сотворила весь необъятный міръ. Но если съ одной стороны любовь живитъ и спасаетъ, то одновременно отрицаніе ея губитъ и ведетъ къ безчисленнымъ страданіямъ. Поэтому гіерофанты предвѣщали грустную участь тѣмъ, кто, усумнтшисъ въ любви, возставалъ на законы Творца и дерзновенной рукой обрывалъ нить своего земного бытія. На основаніи положительныхъ знаній, въ разборъ которыхъ неумѣстно здѣсь входить, гіерофанты рисовали мрачныя картины тяжелыхъ мукъ, становившихся удѣломъ самоубійцъ. Бѣжавшіе отъ удручавшихъ ихъ условій жизни, они попадали въ условія еще худшія и сами стремились вернуться назадъ на землю. Таковъ законъ возмездія. Пусть все зто ничтожный вымыселъ, но народное повѣрье до сихъ поръ считаетъ, что душа несчастныхъ, покончившихъ съ собой насильственнымъ образомъ, не можетъ долго обрѣсть желанный покой и фантомы ихъ носятся около страшныхъ мѣстъ гибели[86], прося молитвъ. Какъ ни тяжка жизнь, какія испытанія ни посылала бы судьба, никогда не должна покидать мысль, что все дѣлается по волѣ Творца. Нашъ удѣлъ — вѣчность; всѣ радости и всѣ скорби временны, и защита противъ «всякихъ враговъ» скрыта въ молитвѣ, соединяющей насъ съ Нровидѣніемъ. Въ устахъ гіерофантовъ эти слова не были ходячей моралью, бездушной проповѣдью. Міръ незримый открывалъ имъ свои тайны и духовный взоръ ихъ проникалъ въ сокровенное, недоступное для насъ. Они знали, что все видимое и невидимое составляютъ одно цѣлое, оживляемое духомъ Божіимъ. Они знали, что всѣ части этого огромнаго тѣла Божія связаны между собой п вліяютъ одна на другую. Они убѣдились на опытѣ, что каждое дѣйствіе человѣка, каждое слово, каждая мысль, тайная дума творятъ на болѣе или менѣе продолжительное время настоящія самостоятельныя существа, которыя, въ свою очередь, оказываютъ воздѣйствіе на создавшаго ихъ человѣка. Такимъ образомъ, для очей опытныхъ читать въ астральномъ свѣтѣ нѣтъ никакихъ секретовъ, и въ атмосферѣ, окружающей каждаго изъ насъ, сохраняется повѣсть всѣхъ нашихъ дѣлъ. Поэтому справедливо изреченіе: скучающій самъ питаетъ свою тоску. Онъ гибнетъ жертвой фантомовъ, самимъ имъ вызванныхъ къ бытію, и нѣтъ ничего удивительнаго, что онъ таетъ, какъ свѣча, подъ ихъ роковой властью. Но становясь жертвой этихъ эфемерныхъ существъ, которыхъ оккультизмъ зоветъ «ларвами» (larves), человѣкъ можетъ давать одновременно пріютъ и другимъ обитателямъ астральнаго міра, каковые, разъ получивъ къ нему доступъ, терзаютъ его болѣе первыхъ. Подъ именемъ élémentaires адепты древнихъ наукъ понимаютъ души умершихъ, неосвобожденныя еще второю смертью отъ астральной ихъ оболочки. Чистые духи, то есть души хорошихъ людей, обыкновенно очень скоро разстаются со своей электрической одеждой, каковая затѣмъ распадается и возвращается въ общую сокровищницу астральнаго свѣта. Замѣтимъ здѣсь кстати, что астральную оболочку души оккультисты называютъ coque astrale или image astrale, а спириты — периспри. Все дѣло здѣсь лишь въ различіи выраженіи, а не въ сущности или внутреннемъ смыслѣ. Image astrale все время до своего разрушенія сохраняетъ главныя черты земной жизни своего обладателя, но все же зто только одна пустая оболочка, разъ душа ее покинула, чтобъ идти далѣе по пути развитія. Но если нравственное усовершенствованіе, или, выражаясь языкомъ гіерофантовъ, познаніе людей, раскрыло передъ счастливицей двери Рая то не одинаковый даръ получила грѣшная душа, терзаемая своими страстями. Эта душа не только прикована къ астральному своему тѣлу, но и тѣло само не сбросило цѣпи земного притяженія, каковое ежеминутно напоминаетъ ей о его зависимости, о его рабствѣ. Такой духъ будетъ постоянно стремиться проявить себя такъ или иначе, или съ цѣлью облегчить свои страданія, или съ намѣреніемъ удовлетворить свои страсти. Наши молитвы, наше участіе къ покинувшимъ насъ придаютъ имъ энергію въ ихъ стремленіи къ свѣту истины и облегчаютъ имъ трудъ самоисправленія. Но мало-ли найдется такихъ субъектовъ, которые предпочитаютъ темноту блеску дня и чувствующихъ себя болѣе дома въ сферѣ зла, нежели Среди добра. Гіерофанты предостерегали учениковъ своихъ, предупреждали ихъ о громадной опасности привлекать къ себѣ души подобныхъ людей, любящихъ всякій благопріятный моментъ воспользоваться астральнымъ тѣломъ живого человѣка. Удобный же случай предстоитъ каждый разъ, какъ вспышка гнѣва, какой-нибудь страсти выведетъ изъ нормальнаго состоянія организмъ или равновѣсіе его силъ нарушится тяжестью тоски и печали. Общество добрыхъ друзей, прогулка на чистомъ воздухѣ, молитва представляются самыми лучшими защитниками въ тяжелые моменты жизни. Уединеніе, наклонность къ скрытности влекутъ прямо въ бездну и Stanislas de Guaita мастерски изобразилъ роковыя послѣдствія стремленія уединяться[87]. Зловредное вліяніе несимпатичныхъ жителей астральнаго міра обнаруживаетъ себя гораздо чаще, чѣмъ нѣкоторые это полагаютъ и, поддаваясь ихъ обманамъ, довѣрчивые фантазеры оканчиваютъ, обыкновенно, очень плохо. Особые роды болѣзней, не поддающихся никакому лѣченію, могутъ тоже быть отнесены на ихъ счетъ, что доказано современными докто-рами-оккультистами, примѣнившими методъ древнихъ маговъ и спасшими этимъ больного. Людямъ, не вѣрящимъ даже въ возможность сообщенія съ загробнымъ міромъ, скептикамъ, не признающимъ вовсе загробной жизни, все сказанное покажется волшебной сказкой. Пусть для нихъ таковой и остается. Мы не станемъ ихъ убѣждать въ противномъ послѣ того, какъ въ Г889 г. сорокъ тысячъ присутствовавшихъ на конгрессѣ признали единогласно возможность сообщеній живыхъ съ отшедшими въ другой міръ, послѣ того, какъ ученые всѣхъ странъ провѣрили на опытѣ реальность явленій загробнаго міра, послѣ того, какъ тысячи эпизодовъ, случающихся чуть не ежедневно, явно свидѣтельствуютъ, что связь живыхъ и умершихъ на самомъ дѣлѣ существуетъ. Нѣкоторые приписываютъ всѣ «явленія загробнаго міра» шестому нашему чувству, вводящему насъ въ самообманъ. Пусть будетъ шестое чувство, но причемъ же обманъ? Почему шестое чувство дѣлаетъ насъ какъ бы умалишенными, заставляя видѣть то, чего нѣтъ. До сихъ поръ мы полагали, что каждое новое чувство даетъ какое-либо преимущество, но теперь приходится созерцать совершенно обратное и чистосердечно пожелать, чтобы не развивалось новыхъ чувствъ столь вредныхъ для человѣка. Мудрецы древняго міра располагали нѣсколько иными средствами для полученія откровеній, нежели современный спиритизмъ, который составлялъ часть наукъ, обозначаемыхъ общимъ именемъ «магіи». Для гіерофантовъ бесѣда съ душами умершихъ не составляла родъ праздной забавы, но служила для болѣе высокихъ цѣлей. Поэтому къ вызову духовъ прибѣгали очень рѣдко и въ данномъ случаѣ предки наши расходятся съ нами. Не касаясь ученія спиритизма, мы считаемъ небезполезнымъ замѣтить, что напрасно праздное любопытство надѣется что либо увидѣть. Оно, дѣйствительно, увидитъ, но только то, чего слѣдовало бы избѣгать, а не привлекать, или въ болѣе благопріятномъ случаѣ будетъ свидѣтелемъ продѣлокъ «коллективнаго существа », тѣло которому создастъ медіумъ, а душу— мысли и мечты присутствующихъ на сеансѣ (??). Но вѣдь такимъ образомъ, воскликнутъ недовольные, мы никогда, значитъ, не сможемъ разговаривать съ жителями того міра! Нѣтъ, напротивъ, вступить съ ними въ сношеніе очень легко, но вопросъ въ томъ, кто будутъ тѣ, которыхъ мы призовемъ, и что мы извлечемъ изъ ихъ откровеніи. Для того, чтобы привлечь чистаго духа, нужно самому быть чистымъ душой, вотъ въ чемъ весь секретъ: любовь откликнется на любовь; ненависть же и страсть узрятъ лишь достойный ихъ миражъ зла. Кромѣ всѣхъ опасностей, которымъ подвергаются дерзающіе, потѣхи ради, проникать въ тайны отъ нихъ сокрытыя, они обнаруживаютъ полнѣйшее непониманіе духовной природы человѣка, способной до извѣстной степени дать представленіе о загробной жизни души. Не мало спиритовъ-любителей разстроили свои нервы, давъ пріютъ вызваннымъ ими жителямъ далекаго міра. Нѣтъ, безнаказанно живой не проникаетъ въ него! Даже Eliphas Levi, этотъ великій гіерофантъ нашихъ дней, жалуется на необычайную тоску послѣ вызова одного умершаго, и томится долгое время неодолимымъ желаніемъ смерти. Тьма бездны обладаетъ странной силой притяженія; сонъ властно увлекаетъ въ свои объятья, и смерть таитъ тѣ же чары. Древніе изобразили это въ легендѣ о Хилясѣ, вѣрномъ и неразлучномъ другѣ Геркулеса. Усталый, заглянулъ онъ разъ въ кристальныя струи журчащаго ручья и упоенный пѣснями нимфъ, поспѣшилъ за волшебнымъ миражемъ. Напрасно звалъ Геркулесъ любимаго товарища: лишь только эхо отвѣчало опечаленному герою. Но, если геній смерти знаетъ такія чудныя слова, которыя очаровываютъ душу, то существуютъ не менѣе властительныя рѣчи, призывающія обратно къ жизни. Всѣмъ знакомое сказаніе объ Эвредикѣ раскрываетъ отчасти ихъ происхожденіе. — Въ самый день свадьбы прекрасная подруга Орфея не задумывается покинуть міръ иллюзій, едва лишь спала съ него розовая пелена грезъ. Есть такія впечатлительныя души, говоритъ Eliphas Levi, которыя при первомъ столкновеніи съ житейскимъ реализмомъ не выдерживаютъ его прикосновенія; «эти души не созданы для міра, и міръ былъ созданъ не для нихъ». Міръ дурныхъ страстей, превращающій человѣка, какъ палочка Цирцеи, въ существа неразумныя, пугаетъ чистую душу и она спѣшитъ укрыться, подобно несчастной Звридикѣ. Напрасно гіерофантъ молитъ ее вернуться:
Ali! miserom Eurydicen anima fugienta vocabat, Eurydicen! toto ret'erebont flumine ripae.
Только бездыханный трупъ покоится на брачной постели. Но вдругъ у Орфея мелкаетъ спасительная мысль. Онъ беретъ свою золотую лиру и, едва задрожали ея пѣвучія струны, мрачный Эребъ открылъ свою темницу. Съ восторгомъ внемлетъ Эвридика волшебной повѣсти о томъ, какъ стрѣлы Амура разбудили хаосъ, какъ матерь боговъ, повинуясь своему сердцу, воззвала къ бытію день изъ непроницаемой тьмы вѣчной ночи, какъ любовью Венеры былъ спасенъ Адонисъ. Все нѣжнѣе льются напѣвы Орфея: онъ славитъ любовь, начало всей жизни. И, о, чудо! блѣдныя щеки Эвридикп зардѣлись румянцемъ, грудь вздохнула подъ драгоцѣнной одеждой невѣсты, очи полуоткрылись. Еще лишь моментъ, одна лишь молитва и смерть возвратила свою жертву… Но лира упада изъ рукъ, и страстный крикъ восторга раздался изъ устъ обрадованнаго супруга. Безумецъ! эгоизмъ страсти разрушилъ подвигъ любви… Теперь ничто уже не вернетъ назадъ Эвридику. — Такъ мудрая древность въ поэтическихъ метафорахъ старалась дать нѣкоторыя понятія объ отношеніи міра видимаго къ міру невидимому, оставляя только адепту право проникать въ «святое святыхъ ». Вся жизнь посвященнаго направлена была къ тому, чтобы развить духовныя качества, чтобы возвыситься надъ физической природой, — чтобы путемъ любви и добра сдѣлаться достойнымъ получить откровенія. Слова эти могутъ показаться странными для передового человѣка нашихъ дней. На что ему какое-то особое знаніе, какое-то особое приготовленіе, когда онъ и безъ нихъ можетъ, усѣвшись въ кресло послѣ сытнаго обѣда, вызвать Наполеона, Шекспира и Пиѳагора. Маги не были настолько опытны, и наука ихъ, считаемая нынѣ за способы показывать фокусы, относилась съ большимъ благоговѣніемъ къ загробной тайнѣ. Эта бѣдная магія, учащая творить чудеса, какъ-будто можно хоть на мигъ измѣнить вѣчные, ненарушимые законы, имѣла ясное представленіе объ этихъ законахъ, на коихъ покоится все мірозданіе, и дѣлала маговъ настоящими властелинами, не даромъ же ихъ и называли царями. Она была для мудрецовъ блестящей звѣздой, показывающей путь къ Тому, предъ Кѣмъ все должно склониться въ святомъ почтеніи. Она примиряла разумъ и сердце; она заставляла видѣть въ жизни всего творенія проявленіе справедливости Божіей, такъ какъ нѣтъ дѣйствія безъ причины, и нѣтъ причины безъ послѣдствія, которое въ свою очередь становится самостоятельной причиной, зерномъ будущихъ дѣлъ. Тотъ, кто позналъ это, кто, по выраженію поэта, «за всѣ скорби славитъ Бога », тотъ постигъ истинный смыслъ земной жизни, тотъ превзошелъ ученыхъ, исписывающихъ толстые фоліанты, тотъ обрѣлъ путь спасенія.
Таково было ученіе гіерофантовъ, общее всѣмъ древнимъ школамъ. Поэтому нѣтъ ничего удивительнаго, что оно, прикрытое тѣми или другими символами, сохранилось въ нѣкоторыхъ нашихъ книгахъ, хотя, поражая своей формой, ускользаетъ отъ пониманія своимъ внутреннимъ содержаніемъ. Не все ли равно, на самомъ дѣлѣ, для обозначенія, напримѣръ, какой-нибудь планеты вмѣсто ея названія взять металлъ, ей посвященный, и отлить статую, по своему матеріалу отвѣчающую семи астрологическимъ свѣтиламъ. Измѣнится ли сущность закона, если передать его гіероглифомъ тетраграммы[88] или поручить блюсти тайну его Сфинксу, четыре фигуры котораго могутъ быть замѣнены четырьмя элементами и четырьмя тригонами огня, воды, земли и воздуха. Алхимическіе термины, столь странно звучащіе для непривычнаго уха, волшебныя описанія пророческихъ видѣній или сновидѣній, назовите ихъ, какъ вамъ кажется болѣе подходящимъ, изображенія въ золотой книгѣ Гермеса, символы Пиѳагора, — все это лишь отраженіе однѣхъ и тѣхъ же истинъ, разсказанныхъ только нѣсколько иначе.
Астрологъ, понявшій сущность четырехъ элементовъ, не затруднится написать вмѣсто Земли гіероглифъ Тельца и скажетъ, что подъ нимъ надо подразумѣвать Матерію, равно какъ подъ одной изъ четырехъ древнихъ рѣкъ. Съ тригономъ огня мы получаемъ представленіе объ астральномъ свѣтѣ. Созвѣздіе Льва и рѣка Gehon синонимы одного и того же. Третій ручей Hiddekel, имѣющій двойное теченіе, то восходящее, то нисходящее, ведетъ въ Ассирію, страну совершенства. Такъ искра отъ Духа Божія оживляетъ матерію, воплощается въ ней и послѣ долговременнаго странствованія, усовершенствовавшись и выросши среди испытаній, возвращается чистой душой въ страну счастья. Тригонъ воды и особенно созвѣздіе Скорпіона помогутъ изобразить эту идею астрологически, а Сфинксъ намъ скажетъ, что ему для этого дана фигура человѣка. Что же касается четвертаго потока, прозваннаго « Могуществомъ Фараона », ( Phi-ourah ), то въ немъ не трудно признать Духъ Истины, поучающій душу, небеснаго супруга Селены, Солнце, озаряющее луну. Орелъ[89], тригонъ воздуха, и созвѣздіе Водолея говорятъ о томъ же. Поэтому то нахожденіе большинства планетъ въ тригонѣ воздуха составляетъ хорошее предзнаменованіе, указывая на развитую духовную природу. Изъ всего вышесказаннаго ясно видно, что область астрологіи гораздо шире, нежели это полагаютъ, ограничивая ея компетенцію предви-дѣніемъ будущаго; недаромъ докторъ Книгсфоръ зоветъ Зодіакъ первой библіей человѣчества.
XXIV.
Всѣ явленія современнаго спиритизма были извѣстны въ древности, и Тертуліанъ подробно описываетъ способъ гаданія посредствомъ говорящихъ столовъ (mensae divinatoriae). Мы знаемъ также, что посвященный, окончивъ курсъ наукъ въ египетскихъ храмахъ, обыкновенно отправлялся въ Персію, чтобы познакомиться съ мудростью маговъ, а затѣмъ нѣкоторое время жилъ у индійскихъ жрецовъ, гдѣ присутствовалъ при опытахъ медіумизма. Не приписывая причину всѣхъ этихъ интересныхъ феноменовъ никакой сверхъ естественной силѣ, и зная, что она заключена въ природѣ самого человѣка, гіерофанты, тѣмъ не менѣе, строго слѣдили, чтобы только самые ближніе ученики владѣли тайной. Дѣлали они это не потому, что желали, для сохраненія своего престижа, прослыть волшебниками въ глазахъ народа, а чтобы предохранить отъ многочисленныхъ опасностей людей, играющихъ съ огнемъ. Наша соотечественница, Блавацкая, видя чрезмѣрное развитіе спиритическихъ кружковъ, приходила въ ужасъ при мысли о той гибели, которую несетъ съ собой новомодное увлеченіе. «Это хуже, чѣмъ острый ножъ въ рукахъ ребенка», говорила она. Что бы мы сказали, если бы человѣкъ, вовсе не свѣдующій, постоянно имѣлъ въ рукахъ страшный ядъ, одинъ запахъ котораго могъ бы убить его и находящихся съ нимъ! Занятіе спиритизмомъ не такъ просто, какъ полагаютъ многіе. Баронъ Гильденштубэ платилъ очень дорого за каждое спиритическое письмо, имъ полученное[90]. Знаменитый Юмъ, который былъ первоклассный медіумъ, потребовалъ разъ письменное доказательство присутствія духа. Одинъ изъ участвовавшихъ на сеансѣ положилъ листъ бумаги и карандашъ на такомъ мѣстѣ, которое находилось на виду у всѣхъ, такъ что контроль самый ничтожный уничтожалъ всякую возможность обмана. Черезъ минуту карандашъ отброшенъ былъ въ другой конецъ комнаты, а на бумагѣ появились три странныхъ знака, которыхъ никто не могъ объяснить. Понималъ-ли ихъ смыслъ самъ Юмъ? Быть можетъ. Но во всякомъ случаѣ не было никакого повода заподозрить его въ неискренности и предполагать со стороны его мистификацію, тѣмъ болѣе, что написанные гіероглифы принадлежали къ числу самыхъ сокровенныхъ символовъ древности и вѣроятнѣе всего, что медіуму они знакомы не были. Приглашенный высказать свое мнѣніе Элифасъ Леви пришелъ къ слѣдующему заключенію. Первый рисунокъ представлялъ крестъ Озириса. Опрокинутый и съ двойной вертикальной линіей онъ воплощалъ идею зла и служилъ у гіерофантовъ эмблемой сатаны. Второй крестъ, крестъ верховнаго жреца представлялъ такое же раздвоеніе въ верхней своей части и напоминалъ жезлъ Тифона. Этимъ какъ бы отрицалось добро и истина и нарушалась вѣра въ Провидѣніе. Третій знакъ, восьмиугольный крестъ, былъ выраженіемъ философскаго ученія древнихъ о четырехъ творческихъ элементахъ. Двѣ боковыя линіи, выходящія изъ центра креста съ правой стороны, обозначали силу, а линіи съ лѣвой стороны — любовь. Въ данномъ случаѣ послѣднихъ линій не существовало и, такимъ образомъ, отнималось всякое значеніе любви въ дѣлѣ творчества и провозглашалось царство слѣпой силы. Однимъ словомъ, все, что могло придумать ненависть и злоба — выразилось въ начертанныхъ незримой рукой гіероглифахъ. Подобные факты не рѣдкость въ лѣтописяхъ оккультизма, и происходившее въ Tilly-sur-Seulles — совершенно однородно по качеству съ разсказаннымъ примѣромъ. Многочисленными свидѣтелями удостовѣрена реальность всѣхъ экстраординарныхъ явленій, введшихъ въ заблужденіе даже самыхъ большихъ скептиковъ, и потребовалось много труда, чтобы разубѣдить въ противномъ и раскрыть настоящій смыслъ необычайныхъ феноменовъ. Замѣчательно то, что въ обоихъ случаяхъ были употреблены магическіе знаки, извѣстные только очень немногимъ, даже составляющіе секретъ для большинства изучающихъ древнія науки, такъ что таинственность этого письма невольно вводила всѣхъ въ роковое заблужденіе. Не бросаетъ-ли все вышесказанное довольно яркій слѣдъ на нѣкоторыя сверхъестественныя явленія, до которыхъ всѣ мы такъ падки. Развитіе медіумическихъ способностей считается какимъ-то заманчивымъ благомъ, какъ будто уничтоженіе своей воли и превращеніе въ большинствѣ случаевъ въ пассивное орудіе можетъ быть желательнымъ, можетъ назваться счастьемъ! Чрезмѣрная чувствительность въ связи съ отрѣшеніемъ отъ своей личности создадутъ славнаго медіума и только. Всѣ явленія, имъ произведенныя, докажутъ только, что явленія подобнаго рода могутъ случаться, и больше ничего. Во взглядахъ на эти явленія оккультизмъ, слѣдуя ученію древнихъ, расходится съ мнѣніемъ спиритизма. Необходимо все же оговориться, что разладъ этотъ не касается настоящихъ спиритовъ, для которыхъ нужна истина, а не чудеса, для которыхъ спиритизмъ представляетъ вполнѣ ясное философское ученіе, а не выражается въ постукиваніи столовъ. Настоящіе спириты не могутъ не признать, что оккультизмъ не властенъ отвергнуть свое собственное дѣтище, но вправѣ требовать, чтобы это дѣтище говорило только правду, а не вводило легковѣрныхъ въ заблужденіе. Когда Papas говоритъ, что всякій, отрицающій спиритическія явленія, доказываетъ этимъ или свое невѣжество, или свою неискренность, онъ прибавляетъ, что девять десятыхъ всѣхъ необычайныхъ явленій никакого отношенія къ загробному міру не имѣютъ. Гіерофанты думали также и считали любовь самымъ надежнымъ средствомъ, чтобъ призвать духъ почившаго. Хотя знаніе міровыхъ законовъ и давало имъ возможность заставить оставившаго нашу землю откликнуться на призывъ покинутыхъ имъ братьевъ, но всѣ посвященные только въ экстраординарныхъ обстоятельствахъ чрезвычайной важности прибѣгали къ вызову усопшаго. Способъ познаванія духовныхъ истинъ былъ у этихъ мудрыхъ людей — совершенно иной. Этотъ способъ состоялъ въ улучшеніи нравственной природы, въ развитіи духовныхъ качествъ, такъ какъ то, что-относится до физическаго міра можетъ быть познано физическими органами, а то, что касается духа, познается духомъ. «Молитесь, если хотите, чтобы небо заговорило,» училъ Кришна. Въ этомъ весь секретъ тѣхъ великихъ откровеній, которыхъ удостаивались просвѣтители человѣчества, и жестоко грѣшатъ тѣ, что смотрятъ на маговъ, какъ на волшебниковъ или какъ на жертвъ невѣжества и неразвитости. Мы говоримъ на «маговъ», потому что какое бы имя ни носили реформаторы-проповѣдники, они возглашали одно и то же ученіе, ученіе Египта, Персіи и Индіи. Разоблаченіе символовъ, раскрытіе настоящаго ихъ смысла ясно показываетъ общность сокровищницы, изъ которой великіе мужи черпали свои вдохновенныя мысли. Но истина, возвѣщаемая ими, становится понятной только при свѣтѣ оккультизма, сохранившаго эзотерическую сторону, внутреннее содержаніе, тогда какъ тройная броня аллегоріи оставила зримой простому глазу лишь одну форму. Форма эта, къ великому несчастію, повела къ неисчислимымъ бѣдствіямъ, но отъ каждаго искренно стремящагося проникнуть правду нисколько не изъяты средства удовлетворить свои стремленія. Сомнѣніе — самый лучшій мотивъ, самое сильное побужденіе для поисковъ. Равнодушіе парализуетъ энергію и не совсѣмъ согласуется съ постояннымъ желаніемъ человѣка узнавать все больше и больше. Отрицаніе же не доказываетъ ничего, кромѣ того, что лѣнивый искать примирился съ вѣчной смертью и полное уничтоженіе предпочелъ надеждѣ на безсмертье. Такое теченіе, чтобы оставаться послѣдовательнымъ, должно показать ему всѣ ужасы вызванной имъ смерти, всѣ послѣдствія отрицанія жизни, пока пробудившееся сознаніе ошибки не дастъ толчокъ обратному движенію къ свѣту безсмертія. Что посѣемъ, то и пожнемъ, чего ищемъ, то и находимъ. Тотъ, кто не знаетъ, что такое идеалъ, и полагаетъ, что признаніе общаго идеала есть абсурдъ, мѣшающій развитію личности, не пойметъ ни Платона, ни Пиѳагора, ни Орфея. Но, если мы скажемъ, что душа, созерцая собственныя свои качества, стремится постичь своего Создателя, Который вмѣщаетъ въ себѣ въ совершенствѣ всѣ чудныя качества любви, милосердія, мудрости, то мы создаемъ себѣ великій идеалъ, стремясь къ которому, мы нисколько не вредимъ своей индивидуальности и лишь ведемъ ее по прямому пути. Идеализмъ древнихъ, ихъ свѣтлое воззрѣніе на удѣлъ всего вызваннаго къ бытію всемогущей волей непостижимаго Творца вовсе не гармонируетъ съ приписываемымъ имъ мрачнымъ взглядомъ на физическую природу, какъ на зло, съ которымъ надо бороться путемъ самоистязанія, убивая свою плоть и заглушая самыя естественныя свои чувства. Девизомъ гіерофантовъ было memento ѵіѵеге, не забывай, что ты безсмертенъ и что дальнѣйшая судьба въ твоихъ рукахъ. Къ несчастью, о судьбѣ, вслѣдствіе непониманія смысла этого термина, сложились самыя чудовищныя басни, возводящія ее въ стоглавую гидру, въ страшилище, не вѣдающее ни сожалѣнія, ни состраданія. Здѣсь выступаетъ въ противовѣсъ озлобленному пессимизму величественное ученіе о трехъ силахъ, управляющихъ вселенной[91]. Фавръ Оливэ, придерживаясь этой доктрины, написалъ свою исторію человѣческаго рода (Histoire philosophique du genre humain), въ которой на фактахъ доказалъ справедливость взгляда древнихъ на явленія жизни вообще. Провидѣніе, человѣкъ и судьба составляютъ тернэра; подъ властью его находится весь міръ; только Богъ не подчиненъ его законамъ и, своей непроницаемой тайной облекая тернэръ, созидаетъ абсолютное единство, поглощающее въ себѣ кватернэръ. Мы видимъ, что въ данномъ случаѣ древніе различали понятія Богъ я провидѣніе и считали послѣднее за орудіе Божьей воли. Бога же, по ихъ мнѣнію, человѣкъ постичь не можетъ, созерцая лишь тѣнь Егог величія, отблескъ Его всемогущества и совершенства въ Его грандіозномъ твореніи. Поставленный между провидѣніемъ и судьбой, между natura naturans и natura naturata, человѣкъ вырабатываетъ тѣ качества, которыя ведутъ его къ вѣчному блаженству. Будучи соединительнымъ звеномъ между провидѣніемъ и судьбой, воля человѣка можетъ противодѣйствовать обоимъ имъ или идти согласно съ однимъ изъ нихъ. Natura naturata, подчиненная законамъ необходимости, привлекая къ себѣ волю человѣка, закрѣпощаетъ его, лишаетъ той свободы, которую приноситъ съ собой помощь провидѣнія. Для того, чтобы воля человѣка не могла въ безумномъ ослѣпленіи нейтрализировать дѣйствія провидѣнія, законы, правящіе имъ, сокрыты отъ человѣка, тогда какъ законы судьбы доступны его разумѣнію. Поэтому пути провидѣнія не могутъ быть предусмотрѣны и проявленіе его власти всегда неожиданно. Въ сферѣ же магнетическихъ притяженій всѣ событія не трудно намѣтить и предсказать, зная причины, ихъ вызывающія. Если воля каждаго изъ насъ неодинаково реагируетъ на происходящее вокругъ насъ и мы разно поступаемъ подъ впечатлѣніемъ однихъ и тѣхъ же фактовъ, сами эти факты, разсматриваемые какъ причины самостоятельныя, заключаютъ въ себѣ всегда однородныя послѣдствія. Трудно понять справедливость неумолимой судьбы тѣмъ людямъ, для которыхъ смерть есть конечное разрушеніе, а не начало новой жизни. Древніе же вѣрили, кромѣ того, въ бытіе души до воплощенія, такъ что условія земного быта вызывались, по ихъ мнѣнію, состояніемъ самой души, т. е., степенью ея совершенства. Безъ сомнѣнія, немыслимо постичь всю сѣть тайныхъ нитей, привязывающихъ душу къ той или другой матеріальной формѣ, но нисколько не противорѣчитъ здравому смыслу допустить, что между ними сохраняется соотвѣтствіе, ибо физическій міръ со всѣми его страданіями способствуетъ лишь развитію души. Не надо забывать, что предки наши смотрѣли на душу, какъ на зерно, а не какъ на готовый плодъ, и предполагали поэтому необходимость извѣстныхъ условій для ея роста, а условіями этими завѣдуютъ фатальные законы, созданные величайшею справедливостью. Не черствое сердце заставляло признавать тяжелыя бѣдствія, бременемъ своимъ давящія человѣка, за послѣдствія справедливости; не лицемѣріе внушало мудрецамъ такое на видъ странное умозаключеніе, но нравственная чистота и высоко развитая душа, для которой промыслъ Творца становился понятнѣе и связь причинъ и послѣдствій виднѣе. Если ограничить жизнь человѣка только періодомъ земного существованія и не принимать во вниманіе его прошедшее и будущее, то, дѣйствительно, нельзя видѣть въ несчастіяхъ, одолѣвающихъ насъ, актъ справедливости и милосердія. Но, расширивъ немного нашъ кругозоръ, мы, пожалуй, согласимся съ словами Пиѳагора[92], что корень зла въ насъ же самихъ и отъ насъ зависитъ какъ наше счастье, такъ и счастье нашихъ ближнихъ. Не присоединяясь вполнѣ къ мнѣнію Руссо, что все хорошо, выходя изъ рукъ Творца и все перерождается въ рукахъ человѣка, мы скажемъ, что человѣкъ имѣетъ великую миссію осуществить, реализировать, вызвать къ бытію все то хорошее, что въ принципѣ создалъ Творецъ, когда изрекъ: да будетъ свѣтъ! Поэтому-то уклоненіе отъ намѣченной Богомъ цѣли ведетъ къ результатамъ совершенно обратнымъ съ тѣми, которые уготовило міру божественное милосердіе, положившее въ основу блаженства право отречься отъ этого блаженства. Если бы не было тьмы, не существовало бы и дня; но зло не есть что-либо самостоятельное; оно лишь представляетъ отрицаніе добра и поэтому вовсе не является необходимостью. Идя по разнымъ дорогамъ, мы должны, конечно, приготовиться встрѣтить разное. Покровительствуя жадности, эгоизму, заботясь лишь о наслажденіи, объ удовлетвореніи чувственныхъ инстинктовъ, мы удаляемся отъ добра, такъ какъ оно состоитъ въ любви, въ состраданіи, въ самопожертвованіи, и по своему собственному желанію выбираемъ зло со всѣми его послѣдствіями. Убивая всякое чувство нашего тѣла, мы тѣмъ самымъ возстаемъ на Того, Кто далъ намъ это тѣло, далъ для того, чтобы черезъ него мы развили душевныя наши способности. Повторяю, таково было мнѣніе древнихъ, и въ нашу программу вовсе не входитъ обсужденіе современныхъ взглядовъ и доктринъ. «Однажды, разсказываетъ старинная легенда, предстали на судъ души умершихъ. Между ними особенно выдѣлялись двѣ, поражавшія своимъ скорбнымъ видомъ. Съ видимой тревогой ждали онѣ рѣшенія и, когда дошла до нихъ очередь, ничего не могли представить въ свое оправданіе. Онѣ любили другъ друга. Законы ихъ раздѣлили; но, не смотря на всю грѣховность, любовь пережила смерть и за гробомъ онѣ встрѣтились опять и въ безумномъ ослѣпленіи дерзнули даже передъ лицо судьи предстать вдвоемъ. Конечно, ихъ ждетъ наказаніе, но они молятъ лишь объ одномъ, чтобы и мученіе ихъ не раздѣлило. Съ трепетомъ готовилась всѣ услыхать грозный приговоръ. Но по мѣрѣ того, какъ исповѣдь лилась изъ устъ несчастныхъ грѣшниковъ, тѣла ихъ свѣтлѣли и свѣтлѣли, они поднимались все выше и выше, пока двери рая не распахнулись передъ нхъ очарованнымъ взоромъ. Пораженныя изумленіемъ, созерцали души неожиданное зрѣлище. Несправедливый Судья! раздался вдругъ голосъ: Ты награждаешь грѣшившихъ всю жизнь, что же уготовилъ Ты мнѣ? Я смирила голосъ всѣхъ моихъ стремленій, я убила всѣ свои чувства, я стала безстрастна, какъ камень; сердце не трепетало во мнѣ ни однимъ желаніемъ, я обратилась въ мертвую среди живыхъ… Какой же жребій ждетъ меня?.. Но рѣчь внезапно оборвалась… не стало говорящей! Она исчезла въ нѣдрахъ небытія, которое такъ жадно призывала во время жизни». Сознайтесь, что не хладомъ смерти, не ужасомъ безплодныхъ пытокъ самоистязанія вѣетъ отъ древней этой повѣсти, а тепломъ, радостью жизни, лаской любви, передъ которой и смерть теряетъ свои права. Да! этимъ ученіемъ, этими свѣтлыми воззрѣніями были сильны маги. И не бредъ воображенія, не самообманъ породили ихъ науку, а познанія законовъ Творца, тѣ великія откровенія, которыя они получали посредствомъ развитія духовныхъ способностей, черезъ свѣтлыхъ вѣстниковъ неба, которое откликнулось на призывъ молитвы и любви. Разсмотримъ же теперь сказаніе о Персефонѣ, служившимъ эмблемой души человѣка. Не послушавшись своей матери[93], Прозерпина подъ вліяніемъ соблазнительныхъ рѣчей Эрота срываетъ нарциссъ[94]. Въ тотъ же мигъ почва разверзается подъ ея ногами, и бѣдняжка, лишившись чувствъ, попадаетъ въ мрачное царство Плутона[95]. Но Юпитеръ, тронутый мольбами Цереры, обѣщаетъ освободить Персефону, если она не успѣла еще дотронуться до яствъ Аида. Три гранатовыхъ зерна, скушанныя Прозерпиной, рѣшаютъ ея участь: она будетъ жить полгода съ матерью, а остальные шесть мѣсяцевъ у Плутона. Такъ, попавъ въ сферу магнетическаго протяженія планеты, душа должна матеріализироваться. Если она съумѣетъ устоять противъ искушеній, она возвратится навсегда подъ родной кровъ. Поступивъ, какъ Прозерпина, она сдѣлается данницей земли и должна подвергнуться новому испытанію. Разсказанный нами миѳъ служилъ темой для элевзинскихъ мистерій, раздѣлявшихся на малыя и большія. Первыя происходили ежегодно въ февралѣ мѣсяцѣ, большія же, такъ называемыя «священныя празднества», справлялись черезъ каждыя пять лѣтъ. Попасть на нихъ было весьма трудно; допускались лишь самые испытанные адепты, тогда какъ на « малыхъ » присутствовали всѣ посвященные. Особый герольдъ (hieroceryh) вводилъ приглашенныхъ въ небольшой храмъ Персефоны. Расположенное среди лѣса, въ живописномъ ущельи, это зданіе было замѣчательно по своей архитектурѣ и славилось великолѣпными мраморными колоннами. Въ тепломъ сумракѣ вечера, красиво вырисовывались бѣлыя одѣянія гіерофонтидъ; вѣнки изъ нарцисса украшали ихъ головы. Жрецы ждали гостей у портика храма и встрѣчали ихъ радушнымъ привѣтствіемъ. «Вы всѣ, ищущіе свѣта истины, говорили они, войдите подъ гостепріимный кровъ Прозерпины! То, что вы тамъ встрѣтите, конечно, васъ удивитъ; многія мечты ваши разсѣются какъ туманъ; многимъ думамъ суждено разрушиться, но зато вы постигнете правду и поймете, что умереть — значитъ родиться».
XXV.
Въ сочиненіи Court de Gebelin «Le monde primitif» весьма интересно разсказывается про Элевзинскія мистеріи. Но авторъ разсматриваетъ ихъ только съ ихъ экзотерической стороны, т. е., видитъ въ нихъ именно то, чѣмъ онѣ были для всего народа. Такъ какъ Церера считалась богиней земли, то весьма понятно, что въ лицѣ ея прославляли плодородіе полей, имѣвшихъ преобладающее значеніе въ жизни земледѣльческаго народа. Здѣсь предъ нами наглядный примѣръ тому, съ какимъ умѣньемъ мудрецы древности пользовались существующими обстоятельствами для своихъ сокровенныхъ цѣлей. Глубокомысленныя рѣчи, философскія доктрины не только не могутъ быть понятны каждому, но даже труднѣе удерживаются въ памяти, тогда какъ фантастическій разсказъ, особенно о томъ, что постоянно передъ глазами, переживаетъ цѣлыя столѣтія, измѣняясь лишь въ деталяхъ и сохраняя главныя свои черты. Деметра[96], мать боговъ, мать свѣта является покровительницей урожаевъ, матерью, дающей хлѣбъ и необходимую пищу для жизни. Зерно, брошенное въ землю, остается нѣкоторое время въ нѣдрахъ почвы, а засимъ превращается въ растеніе, вырываясь на свободу изъ темной своей тюрьмы. Существованіе этого зерна какъ бы раздѣляется на двѣ половины согласно съ опредѣленіемъ Юпитера, присудившаго Прозерпину жить поперемѣнно то у Цереры, то у Плутона, въ аду. Такъ точно душа, находясь въ мірѣ физическомъ, разлучена съ небесной своей родиной, но отбывъ назначенный срокъ, получаетъ право вернуться назадъ. Сократъ говоритъ, что Церера сдѣлала два цѣнныхъ подарка Аѳинянамъ: она научила ихъ земледѣлію и открыла имъ тайны рожденія и смерти. «Создавшіе миѳъ о Персефонѣ должны были быть большими знатоками человѣческой природы», прибавляетъ Платонъ. Цицеронъ называетъ Элевзинскія мистеріи весьма полезнымъ и достойнымъ всякаго уваженія установленіемъ, потому что онѣ поучаютъ счастливо жить и умирать съ надеждой на еще болѣе счастливую жизнь. Плутархъ, касаясь начала этихъ таинствъ, признаетъ, что оно затеряно во тьмѣ временъ и что не только у грековъ, но даже и у другихъ народовъ давнымъ давно распространена была вѣра въ безсмертіе души и въ необходимость матеріи для развитія ея скрытыхъ силъ. Докторъ Кингсфордъ того мнѣнія, что посвященные перенесли изъ Египта культъ Цереры или. что то же самое, Изиды и что между всѣми мистеріями древняго міра существуетъ неразрывная связь. Будь то Isa+ас[97] или lacchos (Jacob), или Brahma съ его женой (Sara+swati[98] ), которые фигурируютъ героями таинственной драмы, вездѣ проводится одна и та же мысль о странствованіи Психеи. Постепенно собственныя имена утратили свой первоначальный смыслъ и, вмѣсто того, чтобы воплощать идеи чисто духовныя, отвлеченныя, они стали обозначать предметы видимаго міра. Это неминуемо повело къ упадку нравственнаго значенія мистерій и превратило ихъ въ безобразныя оргіи. Съ исчезновеніемъ дуѵш наступила смерть со всѣми ея аттрибутами. Печальная участь Элевзинскихъ мистерій можетъ служить хорошимъ примѣромъ для многихъ земныхъ дѣлъ, которыя, какъ скоро ихъ покидаетъ духъ истины, становятся мертвымъ тѣломъ, жертвой мрака и тлѣнія. Но мы, желая познакомиться съ великимъ даромъ Цереры, даромъ, завѣщаннымъ ею Греціи, должны перенестись мыслью за нѣсколько вѣковъ до того дня, когда Дпполоній Тіанскій назвалъ элевзинскихъ жрецовъ сынами лжи.