Опанасенко плотней запахнул доху, уселся поудобней. «Нет, постой, брат!» — подумал Евдокимов.
— А знаешь, Поликарпыч, что я надумал? — сказал он, помолчав. — Ты же сам будто хочешь трактористом стать…
Опанасенко вновь встрепенулся.
— Конечно ж, хочу! — отозвался он, с надеждой поглядывая на собеседника.
— Вот я и говорю: ты, стало быть, Сидор Поликарпович, человек хороший, уважительный. Кроме хорошего, от тебя никто ничего не видит. Вот прямо скажу: уважаю тебя. Таких бы людей побольше.
Плотник сидел, навострив уши, и старался понять, к чему же клонит Евдокимов.
— Так вот, понимаешь, — будто нехотя продолжал тот, — я тракторист, можно сказать, ничего. Машину знаю. Мог бы, как говорится, шефство над тобой взять. Ну, сначала вести научу: скорости там, рычаги, переключения, газ. А там и поглубже, что нужно, расскажу, мне не жалко. Ты же с головой человек, быстро все поймешь. А как научишься — можно и начальнику докладывать: так, мол, и так — умею водить машину, прошусь на трактор. Тебя проверят — и в резерв. А больше тебе ничего и не нужно. Сам знаешь: кто захворал, кому, к примеру, нездоровится — вот ты на денек-другой, а когда и побольше, замещать будешь. Вот ты и тракторист получишься.
Сани скрипели полозьями по каменистым местам дороги, подпрыгивали, виляли то влево, то вправо, перекашивались на уклонах.
Сидор Поликарпович тискал в объятиях улыбающегося тракториста:
— Оце добре! Оце придумал! Ну, голова — чистый министр! — восторженно восклицал он. — Ах, ты ж, серденько мое, спасибо ж тебе! И скоро ж мы это дело начнем?