Я несколько смутился, но все-таки засучил рукав по локоть и показал нарисованный ляписом на руке крест.
На белой коже этот крест был отчетливо виден. Туманский посмотрел и как-то загадочно улыбнулся.
— Ты очень любишь его? — спросил Алексей Гаврилович.
— Люблю так же, как и он меня! — отвечал я с гордостью и самодовольством.
— Вот счастливый народ! право… — задумчиво сказал Туманский как бы про себя, взглянув еще раз на мою обнаженную руку.
— Так вы, Алексей Гаврилович, не сердитесь на меня?.. не считаете меня… — заговорил я, вставая и вертя в руках свою гимназическую фуражку с красным околышем.
— Все это, голубчик, вздор, чепуха… Иди с Богом! — успокаивающим тоном говорил он, положив руку мне на плечо и провожая меня до передней.
В его прощальном взгляде и в тоне голоса, как мне казалось, сказывалась тихая грусть. И мне невольно тогда подумалось: «Неужели он позавидовал, что у меня есть такой друг, как Антоша, который готов броситься за меня в огонь и в воду? Неужели же Алексей Гаврилович не мог между учителями найти себе друга? Должно быть, что так…»
Не всегда Антон Попов был заодно с товарищами. Иной раз он один шел против всех. Помню такой случай…
Был у нас один воспитанник, Шушнырев, украдкой пописывавший стихи. У него, как сказывали, была уже исписана целая тетрадь, но Шушнырев так старательно берег ее, что товарищи никак не могли подобраться к ней. Наконец, шалуны как-то случайно подсмотрели, куда Шушнырев прятал свое сокровище, и решились проникнуть в тайну его тетради. Я услыхал о готовившемся нападении и сообщил Антоше.