— И отлично! Сходи! Это будет хорошо… — одобрительно заметил тот.
Алексей Гаврилович встретил меня как-то особенно серьезно, холодно, даже сурово, но все-таки провел в свой кабинета.
— Что скажешь, Дементьев? — сухо обратился он ко мне.
Тут, задыхаясь от волнения, путаясь и сбиваясь, стал я объяснять ему: почему я не мог отстать от товарищей, как мне все это было неприятно и тяжело, и что я вынес за последние два дня, и закончил свой рассказ заявлением, что «я поступил по совести»…
— Так ты находишь, что я был несправедлив? — строго спросил меня Алексей Гаврилович, сердито нахмурив брови.
— Да, я нахожу… — тихо, но решительно промолвил я.
— А если бы твои товарищи были неправы?.. Ты и в таком случае, может быть, «по товариществу», пошел бы с ними заодно? — спросил он.
— Нет! никогда! — твердо отвечал я, подняв голову. Мне подумалось, что Антоша на моем месте ответил бы тоже.
Глубокие морщины на лбу Алексея Гавриловича разгладились. Этот добряк не мог долго казаться сердитым. Он улыбнулся.
— Ну, это еще ладно, если так… — снисходительно усмехнувшись, проговорил он. — А правда ли, я слышал, что будто у тебя с Антоном Поповым великая дружба? Говорят, что вы у себя на руке даже выжгли какие-то знаки?.. Покажи-ка!