И старуха мотнула головой на барчонка.
— Погоди, баушка, все расскажу… А вот это-то что? А это что? — приговаривала Лиза, с торжествующим видом помахивая чулками и варежками перед глазами старухи. — Видела? А?
— Это откуда же, Лизутка? — не без удивления спросила Дмитриевна.
Лиза той порой очистила на скамейке местечко и предложила барчонку сесть.
— Ах, баушка! Какую музыку я слышала… ай-ай-ай! Трах-трах, бум-бум! — в восторге болтала Лиза, как будто уже позабыв о недавно перенесенных злоключениях.
Отрывочно, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, начиная и не договаривая, с различными отступлениями и восклицаниями, Лиза поведала «баушке» о том, как она бежала за солдатами, слушая музыку, как потом устала и руки ее зазябли «до смерти»; как она путалась в незнакомых переулках, плакала и не знала, куда идти; как вокруг нее собрался народ, стали ее расспрашивать, кто-то хотел позвать городового; как, наконец, добрый барчонок купил ей варежки и чулки «заграничные», «первый сорт», как он нес хлеб и вывел ее на Воздвиженскую улицу. Старуха слушала и, взглядывая на мальчика, только покачивала головой.
А Павлик между тем думал: «Господи! да как они тут живут?.. Темно, сыро, тесно… дым глаза выест!..» Вспомнил он свою комнату, чистенькую и светлую, вспомнил блестящие квартиры некоторых из их знакомых, и думы его полетели далее: «Но разве это хорошо? Разве это справедливо?..» И ему становилось все более и более жаль Лизу, ее маму и братишку, и старух, вынужденных жить в таких ужасных трущобах.
— Тебя зовут Степой? — вполголоса спросил он мальчугана, гревшегося у скудного огонька.
— Нет! Меня зовут — Степан Иваныч Лебедев! — отрывисто и самым серьезным тоном возразил ему тот.
Барчонок при этом не мог удержаться от улыбки.