Делать было нечего, Иван Григорьевич больше всего боялся обратить на себя внимание, так как у него с собой было очень много денег, на которые он рассчитывал жить за границей вместе с Анною Григорьевной. Они решили ехать в Одессу, и оттуда морем в Константинополь, потому что война еще не кончилась, и все другие пути за границу были гораздо труднее и опаснее.
В Одессе уже по-весеннему сияло солнце. В большом номере гостинницы сидела Анна Григорьевна и с раздражением бранила Дарью Савельевну за то, что та уложила в чемоданы множество ненужных вещей. Иван Григорьевич шагал из угла в угол и от времени до времени говорил Васе, сидевшему в углу:
— Ты главное не думай о Москве, тебе еще предстоит много интересного. Хочешь коммунистом быть, будь, но только пока тебе еще рано. Вот подрастешь — пожалуйста, возвращайся в Россию и переворачивай ее вверх дном.
Вася слушал молча, и в душе был не согласен. Вовсе он не так уж мал. Он страшно ругал себя за то, что согласился уехать из Москвы. Он даже не совсем понимал, как это случилось. Каким образом дяде удалось его уговорить. Все это произошло так быстро, что он просто не успел опомниться и притти в себя. Впрочем, теперь уже отступать было поздно. В два часа отходил пароход на Константинополь. Билеты были уже взяты.
— Сейчас одиннадцать, — сказал Иван Григорьевич, — времени много, успеем закусить на дорогу.
Он позвонил.
Через полчаса был подан завтрак. Садясь за стол, Иван Григорьевич опять посмотрел на часы и с удивлением увидел, что они опять показывают одиннадцать часов.
— Остановились, — воскликнул он в ужасе и выбежал в коридор.
— Вы не знаете, который час? — спросил он у проходящего лакея.
Тот вытащил из кармана большие никелированные часы и ответил хладнокровно: