Письмо опустил он в Нью-Йорке.
В Нью-Йорке он едва не отвертел себе голову, любуясь небоскребами, которые словно огромные башни уходили в голубую высь.
Но Ринган не дал ему времени заниматься осмотром города. Приехав утром, они уже днем неслись по Тихоокеанской железной дороге в сумасшедшем экспрессе, который почти нигде не останавливался и даже воду брал на ходу особыми помпами.
Из окна видны были бесконечные поля пшеницы, разделанные ровно, как шахматные доски. Огромные тракторы ковыляли на них по всем направлениям, издали напоминая стада каких-то сказочных животных.
Ринган нервничал. На каждой большой станции он спрашивал, нет ли ему телеграмм, и сам посылал депеши. Нойс хладнокровно курил трубку и давал Володе уроки английского языка.
На пятый день к вечеру на одной станции подали Рингану срочную депешу. Прочтя ее, он побледнел, послал ответ и внезапно стал очень злым и суровым.
Когда Володя спросил его, как называются горы, видневшиеся вдали, он грубо огрызнулся на него, поднял воротник пиджака и сделал вид, что спит. Нойс тоже нахмурился и все качал головой, словно не одобрял медлительности поезда. Но экспресс мчался, как буря. У Володи даже дух захватило, когда он подумал, что бы случилось, если бы поезд вдруг сошел с рельс. Вот была бы каша. Бррр...
Наступила ночь, и вдали, все разростаясь и разростаясь, начали сверкать огни. Рельсы расползались кругом. Тысячи товарных и пассажирских вагонов толпились на них, маневрировали огромные красавцы-паровозы. Пестрели огни семафоров. Наконец поезд с грохотом влетел под купол вокзала.
У Володи голова шла кругом от этого двухнедельного путешествия, но едва он успел размять ноги на вокзале, как снова уже мчался в огромном крытом автомобиле, и хотя они неслись, как угорелые, Ринган беспрестанно кричал шофферу в рупор: «Скорее! Скорее!»