— Это младшая дочка Григория Ефимовича, — шепнула мне Эльга. — Бедняжка в последней стадии чахотки. Только и держится внушением отца.
Девушка — высокая и тонкая, со смуглым простым миловидным лицом и с выразительными глазами, напоминающими распутинские, но только пугливыми, избегающими встречного взгляда. Белая косынка и передник делают ее похожей на сестру милосердия или прислужницу в храме.
В комнате, куда она нас провела (направо, с двумя окнами во двор), — полный беспорядок: на столе — остатки еды и закусок, винные бутылки, недоеденные куски тортов, недопитые стаканы и рюмки, разбросанные окурки папирос; на полу — осколки разбитого стекла и следы рвоты, в которой валялась выпавшая роговая шпилька.
— Извините, Эльга Густавовна. Не успела прибрать. Вчера у папеньки были гости.
— Ничего, ничего, Варечка, не беспокойтесь. Мы здесь посидим в сторонке, подождем.
Эльга о чем-то пошепталась с девушкой, и та, еще раз закашлявшись, скрылась в прихожей.
На цыпочках Эльга подкралась к неплотно затворенной двери в соседнюю комнату и, сделав мне знак рукой, шмыгнула в темноту.
Спустя несколько минут оттуда послышалось тяжелое скрипенье кровати и испуганный окрик Распутина:
— Хто тута? Што надоть?
Потом тон голоса сразу переменился на радостный.