Нам придется заявить, что при своей беспечности Манфред не видел в этом ничего дурного. Обычно он возвращался после урока с одной-двумя золотыми монетами в кармане.
Да и ему ли было судить бродяг, среди которых он вырос, которые его так любили и баловали?
Принимая эти золотые, от которых за лье веяло злодейством, Манфред, возможно, был ведом какими-то деликатными чувствами. Вероятно, он не хотел показать дарителю разницу, образовавшуюся между ними… А скорее всего он просто не задавался какими-либо размышлениями. Мораль в ту эпоху была далеко не такой «совершенной», как в наше время, где все мы чувствуем и понимаем, как плохо отбирать часть богатства у тех, у кого его слишком много. Манфред скорее всего этого не понимал!
Мы оставляем читателю возможность выбирать между двумя этими объяснениями и не будем продолжать свою защитительную речь.
Таково было положение Манфреда и Лантене в тот момент, когда мы познакомились с двумя героями нашего романа.
XXI. Брат Любен и брат Тибо
В тот же вечер, когда Сансак, Ла Шатеньере и Эссе разыгрывали партию в кости в корчме Девиньер, недалеко от этого заведения, в одном из домов на соседней с Лувром улочке, происходила странная сцена.
В уединенной комнате вели беседу трое мужчин. По крайней мере, говорил один из них: тот, что сидел в кресле. Двое других стояли в почтительной позе и отвечали на вопросы, задаваемые им высокомерным и повелительным тоном.
Сидевшим был не кто иной, как достойный и высокочтимый патер Игнасио Лойола, о котором в мире уже стала распространяться молва как о человеке сильном, смелом и святом. Оба стоявших мужчины были обыкновенными монахами. Одного монаха звали Тибо, другого – Любен. Они были довольно известны как в городе, так и в университете. О них даже сочинял стихи Маро.
Лойола только что закончил чтение письма, рекомендовавшего ему обоих братьев. Время от времени он окидывал монахов беглым взглядом.