Шут уже отошел, слушая, о чем говорят между собой придворные. Он вообразил, что все обязательно должны говорить о Жилет. Он приближался к некоторым группкам; порой его встречали грубыми окриками; шут парировал их злыми выпалками. Внезапно, за одним из поворотов, Трибуле увидел одиноко стоявшего человека с мертвенно бледным лицом. Это был Монклар.
«Уж он-то наверняка знает правду!» – подумал с тоской Трибуле.
Приблизившись, шут приветствовал:
– Ваш скромный слуга, господин главный прево!
Монклар бросил на шута угрюмый взгляд, не удостоил его ответом и продолжал о чем-то мечтать.
Трибуле застыл возле него, скрестив руки, и принял меланхолическую позу, напоминающую позу Монклара. Это было так похоже, что многие сеньоры, увидев этот спектакль, громко захохотали.
– Вот! – сказал Трибуле. – Я был в этом уверен!… Заметили ли вы, месье главный прево, что человеческая боль всегда вызывает веселость у людей!
– Неплохо для дурака, – соблаговолил наконец ответить главный прево.
– Мои дурачества, – сказал Трибуле, – только подчеркивают вашу мудрость. Мы с вами, месье де Монклар, два конца одной цепи, которая тянет этот двор. Первое звено касается Трибуле, то есть погремушка и смех, который она вызывает, мрачный смех, потому что он скрывает слезы. Последнее звено прицеплено к Монклару, то есть к виселице, то есть к боли, которая позволяет упасть маске смеха.
Главный прево удивленно посмотрел на шута: