— Что вы, доктор! А я-то гордился нашими способностями…
— Чересчур стараетесь — особенно ваш японец. Ни один психиатр не поддается на такой обман… Стало быть, бы не настаиваете на своем помешательстве?
— Нет, что уж тут… Так число помешательств растет? — Да. Сражение с неслышным и невидимым противником, сражение с ничто, которое сыплет откуда-то бомбы, гранаты, шрапнель, с врагом-невидимкой, который опустошает ряды, разносит смерть, взрывает, расстреливает, отравляет ядовитыми газами тысячи жертв — и которого нет налицо — все это оказывается чересчур сильным для человеческой природы. Вы стреляете куда-то в пространство и нам кажется — впустую, зря, без смысла — а вас бьют тоже откуда-то из пространства, но так метко, что целые полки в несколько мгновений превращаются в гору трупов… А вдобавок к этому, воздушные суда с их разрывными снарядами! Нельзя сказать, чтобы в войсках обнаруживалась трусость, паника, страх — напротив, развивается какое-то бешенство, равнодушие к смерти, слепое презрение к опасности, но… нервы не выдерживают такого напряжения и каждое сражение теперь дает двадцать и больше процентов помешанных… У вас в Европе то же, но сумасшедших стараются скрывать под рубрикой без вести пропавших. У нас это обнаружилось в особенности со времени сражения на Блэк Ривер. Сто тысяч мирных японцев, проживавших в Калифорнии, в какие-нибудь десять дней организовались в отлично вооруженную армию, подкрепленную отрядом аэрокаров с Гавайских островов. А у нас ведь, вы знаете, вся территориальная армия — восемьдесят тысяч человек. Тем не менее, наше военное министерство в несколько дней собрало и вооружило стотысячную армию… Но опыт и превосходство оружия дали верх японцам. Мы потерпели страшное поражение, потеряв 30 000 убитыми и ранеными, 10 000 без вести пропавшими и 20 000 сошедшими с ума. Но вы нездоровы — прибавил он неожиданно, — попробуйте лечь и уснуть, а там посмотрим…
Действительно, я чувствовал себя скверно и последовал его совету. Затем — лишь смутно припоминаю, что было в последующие дни. Организм не выдержал напряжения и в течении двух недель я почти все время оставался в бреду.
Когда кризис миновал и я начал оправляться от болезни, то застал себя еще в убежище. Со мной был Марсель, которого доктор согласился оставить в убежище до моего выздоровления. Вами был передан военным властям, как явный симулянт.
В ожидании той же участи мы гуляли по парку, наблюдая печальнокомические сцены сумасшедшего дома. Сиделки и сторожа сообщали нам новости. Один дюжий молодец-надзиратель заметил с чисто американской деловитостью:
— Я вас знаю, джентльмены, читал о ваших похождениях. Они-таки заинтересовали нашу публику. После войны вы можете зашибить хорошую деньгу лекциями о том, как вы расправились с этой «Черной Черепахой».
Через несколько дней, когда я совсем оправился, доктор подошел к нам с какой-то бумагой.
— Военные власти требуют вас в качестве военнопленных, если я нахожу вас излечившимися… Что им ответить?
Я поблагодарил его за гуманное отношение и любезность и сказал, что мы ничего не имеем против перечисления из умалишенных в военнопленные. В тот же вечер нас отправили под конвоем взвода солдат-негров к коменданту Чарльстонской крепости. После допроса нам разрешено было поселиться в городе под надзором часового, который должен был денно и нощно дежурить у нашего дома — за наш счет — и полиции. Я настаивал на том, что мы частные лица, а не воюющая сторона, так как «Южный» был частным аэрокаром газеты «2000 год», а Джим Кеог также частное лицо, воевавшее за свой страх и риск; поэтому, утверждал я, нас должны отпустить на все четыре стороны… Напротив, комендант обнаруживал наклонность продержать нас в каземате крепости. Тем бы, вероятно, и кончилось, если бы не заступничество доктора, пользовавшегося большим влиянием.